"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Кароль Елена - Страница 693

Возможно, немного другим путем — все-таки я больше думал образами из будущего, законами физики и математическими формулами. Но мне тоже нужны были время и фактура, чтобы разобраться и увидеть картину целиком. Как сейчас. Три дня, целых три дня, но в итоге я наконец-то могу сказать, что осознал, как именно можно и нужно будет использовать эти самые чертовы ножницы.

— Углы и энергия, поясните, — подбодрил меня Дубовский-старший.

— У разведчика задача уйти от врага, у истребителя — оказаться позади и подбить. Смысл ножниц в чем? Чтобы, сбрасывая скорость за счет поворотов, мы либо не давали взять себя в прицел, либо и вовсе заставили германский самолет проскочить мимо и попасть уже под наш огонь. Соответственно, и в том, и в другом случае мы должны продолжать маневры дольше врага, так?

— Так.

— Соответственно, сразу уходим от схемы «правый поворот, левый поворот», добавляя посередине небольшое снижение для компенсации потерянной в процессе скорости.

— Точно! Это бы помогло мне избежать сваливания! — Дыбовский-младший просиял.

— Дальше, — я продолжал. — Повороты — это способ привести врага в нужную точку. Соответственно, отслеживая его маневры, мы должны понимать, что иногда нам нужна длинная дуга, иногда короткая.

— Согласен, я это тоже заметил, — кивнул Казаков.

— Еще, — я не закончил. — Мы держим запас скорости, мы ведем врага, мы помним, для чего мы это делаем. Что еще? А то, что мы в небе. Мы уже добавили в схему небольшие пикирования, значит, логично было бы использовать и тангаж. Небольшой угол вверх или вниз, когда нужно — это тоже наш инструмент.

— Угол и энергия, — кивнул Казаков, вспомнив, с чего я начал. — Нет, лучше угол и скорость. Хорошая формула, простая, понятная — и в то же время сколько же можно совершенствоваться только в ней одной!

Я улыбался. На душе почему-то было легко и спокойно. Так иногда бывает, когда не просто делаешь свою работу, но и своими же глазами видишь результат. Что именно она дала кому-то другому. И это дорогого стоит. Еще бы полетать дали… Впрочем, Казаков обещал, что завтра одолжит мне свой самолет, если с моим так ничего и не решится.

Поэтому жду. И стараюсь изо всех сил не думать, как именно по теории вероятностей должен будет закончиться этот полет.

Глава 4

— Я буду летать, я буду летать, я буду сегодня летать, — я немелодично напевал песенку по дороге к аэродрому, когда меня неожиданно перехватил Божич.

Я сначала даже не узнал серба, настолько не ожидал его здесь встретить. Но это был точно он: стоял, блистал своей идеальной улыбкой и как-то подозрительно радостно на меня посматривал.

— Иван Андреевич, я по вашу душу, — стоило мне подойти, как подозрения сразу подтвердились.

— Что-то случилось?

— Вячеслав Матвеевич вызвал меня принять наши пулеметы и проследить, чтобы отгрузку не задерживали. Заодно сказал вас захватить, вот я и решил начать с хорошей компании, — он улыбнулся еще шире, чем раньше.

— Значит, не полетаю сегодня, — я грустно проводил взглядом стоящие на взлетной полосе «Мораны».

Жалко-то как.

Но через мгновение до меня дошло, что именно сказал Божич.

— Пулеметы? Нам все-таки дают пулеметы? — в груди начало разливаться приятное тепло.

Все-таки мы эти дни столько работали над стратегией, продумывали вылеты в том числе и с оружием, но… В глубине души жили опасения, что где-то что-то пойдет не так, и ничего никому не дадут. Тем более пулеметов, судя по разговорам, и для пехоты-то по штату не хватало, а тут еще мы… Но Ткачев молодец, смог-таки выбить.

Я попросил Божича немного подождать, добежал до Казакова с другими пилотами и попрощался. До них уже тоже добрались слухи о выделении нам оружия: разве что для 19-го и 20-го авиаотрядов его будут готовить уже в Риге.

— Главное, — напутствовал меня Казаков, — смотрите, чтобы вам пехотные пулеметы не подсунули. Они мало того, что сами весят в два раза больше, так еще и с водяным охлаждением — еще несколько фунтов сверху встанет.

— Понял.

— Если «Максима» дают, значит, точно пехотный, — добавил Дыбовский-младший. — Еще могут попытаться «Гочкис» всучить, но лучше тоже не брать. Во-первых, их немного, потом с запчастями придется мучиться, во-вторых, ненадежные, даже сами французы при возможности берут себе «Льюис» или «Виккерс».

Я поблагодарил за советы, вернулся к Божичу, и мы на нанятом им экипаже покатили на артиллерийский склад недалеко от Сапежинских казарм. По пути серб рассказал последние новости из Волковыска. Самой значимой оказалась та, где Орлов менял повязку на раненой ноге, а его со спущенными штанами застала прибывшая на аэродром инспекция.

— Они так ржали, — говорил и хохотал Божич, — что даже не стали писать свои обычные жалобы.

— А на что они обычно жалуются?

— Да на форму или что самолеты все клееные-переклееные, смотреть неприятно. А я бы тоже не отказался, чтобы у нас аэропланов побольше стало, чтобы можно было на новых каждый день взлетать.

— Мечта, — согласился я. — А на летных неделях, когда вы на соревнованиях летали, там же все по-другому было?

Мне захотелось поднять Божичу настроение, напомнив о былых временах, которые он чаще всего вспоминал с улыбкой, но… Кажется, попал куда-то не туда. Серб как-то разом помрачнел.

— Аэропланы тогда, конечно, были новые, вот только не всегда та новизна спасала, — он еле слышно скрипнул зубами. — Кажется, прошло всего ничего, а насколько сейчас стало проще летать. Насколько больше стали думать о том, чтобы пилоты возвращались. А тогда… Мы же не столько соревновались, сколько на самом деле рекламировали ту или иную мастерскую. Рухнул самолет, так — бывает, это же небо, чего вы хотели. У офицеров с этим еще попроще было. Вроде без принуждения, просто хороший тон: тебя обучили на «Фармане», ты на «Фармане» и летаешь. И неважно, что в этот момент именно они начали отставать от других аэропланов, именно у них пошла экономия на производстве, а крылья чуть ли ни складывались в полете.

— Вы сейчас про…

— Лев Макарович Мациевич, первая жертва русской авиации. Погиб 24 сентября 1910 года на Комендантском аэродроме в Петрограде. Порвалась расчалка, трос попал в винт, самолет качнуло… Возможно, у него еще был бы шанс что-то сделать, но тогда ведь даже ремней не было. Кабины нормальной не было, чтобы за что-то ухватиться! Лев просто вылетел со своего места и все. А у него был такой талант и столько идей! Вы, наверно, не знаете, а он пришел в авиацию из флота и за год до смерти как раз первым предлагал создавать специальные корабли для аэропланов. Столько всего не было сделано из-за какой-то глупости!

— Мне жаль, — я сказал, и неожиданно в памяти всплыли строчки. Не только Божич, вся Россия переживала ту трагедию.

Летун отпущен на свободу.

Качнув две лопасти свои,

Как чудище морское в воду,

Скользнул в воздушные струи.

— Блок, — сопнул носом Божич. — Александр Александрович действительно хорошо написал. Вот только, несмотря на все сожаления, это ничего не изменило. После Мациевича был Матыевич-Мацеевич. Представляете, некоторые люди умудряются их путать, хотя единственное общее у них — это трагедия. Бронислав Витольдович тогда проводил тренировочные полеты Кача-Джанкой, писал инструкции, как ориентироваться по компасу и часам, его точно ждали такие высоты, но… Очередная смерть! Еще и в тот день он, как назло, поднялся в небо вместе с братом: садился как обычно, выключил мотор, пошел на посадку, но резкий порыв ветра, а «Блерио», на котором он должен был летать по контракту, совершенно не умел его держать. Аэроплан закрутило за доли секунды. Бронислав Витольдович попытался что-то сделать: включить мотор, снова набрать скорость, но в пятидесяти метрах от земли уже никто и ничего не смог бы исправить.

Мы какое-то время ехали молча.

На аэродроме я, окунувшись в небо, начал забывать, что в жизни есть и другая, грязная сторона. А тут этот рассказ, открывшийся по-новому Божич, а потом и Вильно показался. Сгоревшие дома, гражданские, потерявшие своих близких, военные с потухшими глазами и уставшие от бесконечных поражений этого года. Кулаки невольно сжимались, а тут еще, стоило нам добраться до склада, вальяжный прапорщик с ходу попытался подсунуть нам те самые пехотные «Максимы», о которых предупреждал меня Казаков.