"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Кароль Елена - Страница 489

Помощник ушел, а Захарьин решил начать издалека:

— Такой денёк дивный, а вы в мыслильне сидите.

— Так нам видно и слышно, — с улыбкой указал я на открытое окно за своей спиной.

День и вправду погожий.

— Много ли видали да слыхали? — заинтересовался Никита.

— Ох, много, — вздохнул я. — Ты, думаю, тоже немало.

— Ох, немало, — вздохнул Никита. — Да не все внимания Государя требует.

Я посмотрел на Висковатого, и он вступил в беседу:

— Шибко Государь занят нынче. Договор не абы с кем заключает, а с главным врагом своим. Ставки такие, что не нам, сирым, в переговорный процесс лезть.

Никита оживился:

— Також думаю, Иван Михайлович. А ты, Гелий Далматович?

— Обождать нужно, — кивнул я. — Когда вокруг Государя лишних ушей не будет.

— И подойти пошептаться нельзя, — добавил Висковатый. — Немцы недоброе почуют.

В дверь постучали. И это тоже ожидаемо. За неимением Гришки пришлось отдать команду голосом «внешнему» слуге, и к нам присоединился протопоп Сильвестр. Лицо — краше в гроб кладут.

— Здравствуй, батюшка. Садись к нам, расскажи — что тебя гложет? — предложил я.

Перекрестившись на Красный угол, Сильвестр сел рядом с Висковатым и без обидняков выложил:

— Земли киевские в смуте. Трехперстые да католики смуту сеют, — губы батюшки затряслись. — Леонтия до смерти замучили, псы бешеные! — его руки сжались в кулаки. — Он к людям вышел, словом ласковым вразумить, а они его прямо на паперти до смерти забили!

Ничего себе! О смерти Митрополита Леонтия мне не сказывали. Судя по лицам Висковатого и Никиты — им тоже.

— Храни душу мученика, Господи, — перекрестился я.

За мной перекрестились остальные.

— Ох и разгневается Государь, — вздохнул Никита. — И на Киевлян клятых, и на того, кто весть недобрую принес. Гелий Далматович, тебе такую важную весть вровень нести — иного Государь и зашибить может.

— Убитого черниговского воеводу Государь шибко любил, — кивнул я.

А я любил тамошних дьяков — сложную работу делали мужики, а теперь их бунтовщики по деревьям развешивают.

— Ежели Киев не усмирить, другие взбунтуются, — заметил Висковатый. — А нам еще и шляхту по лесам не один год давить.

— А я говорил, что так будет, — не без злорадства напомнил я.

Радуюсь не тому, что люди умирают, прости-Господи, а выражению вот этих, до хрипа со мной споривших рож.

— Не зубоскаль, Гелий Далматович, — укорил Сильвестр. — Общая беда сие.

— Общая, — признал я. — Сам знаешь — за Русь всей душою радею. Оттого и зубоскалю — злоба в груди жгучая. Не на Киев, а на вас троих и иных.

— Не Государя ли в «иные» записал, Гелий Далматович? — скучным тоном поинтересовался Никита.

— Государь не «иные», а Помазанник Божий, — парировал я. — Когда с одной стороны в уши успокаивающую чушь десятки людей шепчут, а в другое — один Грек с речами зело неприятными, решение очевидно.

Ну хороший Царь, просто от дубоумных бояр зависит.

— Завидую Курбскому, — признался Никита. — В татар постреливай, остроги ставь, да пушнину продавай.

— Я бы и сам ушел, — поддакнул я.

— Нужно решить, кто расскажет Государю, — предложил Сильвестр. — Я — о мученике, — посмотрел на меня. — Леонтии и иных за Веру пострадавших скажу, а кто скажет об ином?

— Сверим вести, друзья, — предложил я. — Мне сказывали, что смуту наводят трое. Первый — князь Семен Острожский, шляхтич с южных границ Речи Посполитой. Вместо того, чтобы примкнуть к Жигмонду, князь решил сыграть по-крупному, и договорился со вторым разбойником — казачьим атаманом Грицко Лисом. Вместе они убедили многих видных людей города, а за ереси ответ несет третий видный смутьян — архимандрит Иоасаф.

Следующим поделился Висковатый:

— Чернигов аки деяние рук нечистых второй раз сожгли. От Киева до Галича гарнизоны Государю верные перебили, далее грабить кого придется да деревни жечь пошли. На север покуда не суются — боятся Полоцка да Смоленска. Воеводы тамошние пишут — силы бунтовщики собрали великие, без войска Государева супротив них выступать без толку.

— Когда кормовая база к югу и западу от Киева кончится, пойдут на Смоленск, — заметил я.

— Я б на их месте к югу пошел, — предположил Никита. — Рыхлая землица там, крепостицы только-только народились. По Днестру да Днепру до самого моря пройти можно.

— А Приморье богато живет, — признал я его правоту.

— Не будем уходить в сторону, друзья, — влез Висковатый. — Что сказывали тебе, Никита Романович?

— Нечего добавить, Иван Михайлович.

— Батюшка, поделитесь с нами тем, что знает Церковь? — спросил я Сильвестра.

— Скорбь о Левонтии была столь велика, что братия более ничего не успела передать, — мрачно ответил он.

— Если пойду я, я скажу все прямо и как есть, — откинулся я в кресле. — А на кого гнев свой направить Государь сам решит.

В гробу такой плюс видал, но он есть — Иван Васильевич теперь ко мне прислушиваться станет чаще, чем к средневековым дуболомам.

— По твоему приказу сношения с Киевом, Иван Михайлович, — заметил Никита.

— Отчего же? — беззаботно улыбнулся Висковатый. — Мой приказ сношениями с иноземными державами занимается. Бунт, ежели рассудить, более твоя забота, ибо грозит опасностью Государю.

— Идемте вместе, — предложил я.

— Идемте, — с облегчением согласился Никита.

— Идемте, — кивнул Висковатый.

— Но сначала подкрепимся, — махнул я заглянувшему Гришке, и в кабинет потянулись слуги.

Авось от поколачивания уворачиваться горе-советникам сложнее будет!

Пережив наполненные Высочайшим гневом полтора часа, мы вернулись в мой кабинет. Если абстрагироваться от Киева, я был доволен: получили дуболомы. Не по заслугам — за них, если честно, даже опалы мало будет — но хотя бы по горбам и рожам. Получили, а значит можно проявить немного христианского прощения.

Ради Никиты Романовича я расщедрился на кусочек льда с моего личного ледника. Его завернули в шелковую тряпицу, и начальник Государевой охраны приложил компресс к украшенной синяком скуле. Лицо его при этом было довольным — легко отделался, всего один сильный удар посохом пропустил.

Иван Михайлович, в силу возраста, уворачиваться умел хуже, поэтому напропускал по спине и ребрам, но по голове главу своего Посольского приказа Иван Васильевич старался не бить — ценная все же, а в такой острый момент вполне толкового кадра менять на первого попавшегося себе во вред. От этого у Висковатого тоже на лице улыбка.

Сильвестр, в силу должности личного Государева духовника, и вовсе побоев избежал, но лицо его полно горя — утрачена должность, потому что нашептывания Церкви о необходимости установления истинной Веры как можно быстрее и на как можно большей территории роль сыграли едва ли не ключевую. Придется Протопопу на почетную пенсию уходить, а Церкви — работать с другим проводником интересов.

Киевские земли пылают, но в Вавеле спокойно, как никогда — Иван Васильевич, дав волю гневу, крепко-накрепко наказал делать вид, что все в порядке. За пару дней хуже не станет, а договор со Священной Римской Империей заключить успеем.

— Не горюнься, батюшка, — посочувствовал Сильвестру Никита. — Сейчас бумагу с немцами Государь подпишет, да гнев свой смирит — сам тебя обратно словом ласковым и позовет.

— А я возьму — и откажу! — заявил Сильвестр, гордо подняв подбородок. — С малых лет Государя Слову Божьему учил, утешал да наставлял, ночами не спал — молился, а он меня в шею аки пса безродного! — в голосе Протопопа послышались слезы, его осанка поникла. — Что Его Святейшество скажет? Так и скажет — подвел скромный слуга Божий Сильвестр всю Церковь Православную.

— Велика Церковь наша, батюшка, а ты — мал, — заметил я. — Тщеславие в словах твоих слышу.

— Не тебе судить меня, Гелий Далматович! — насупился на меня Протопоп. — Со злорадством да надмением ныне от Государя выходил, гордыню свою лелея! А до того Никиту с Иваном Государь поколачивал, а ты — стоял да посмеивался!