"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Кароль Елена - Страница 460

— До голода далече пока, — оптимистично заявил он, наклонился вправо и пошуршал ящиком.

Тихо и легко ходят по тщательно выровненным, врезанным в корпус стола направляющим из бука при помощи щедро смазанных воском бегунков из рога. Когда много лет ворочаешь ящики «старого образца», переход на такие сам по себе приносит маленькое постоянное удовольствие.

Иван Васильевич шлепнул на стол нашего производства кожно-деревянную папку с золочеными застежками, и тяжесть шлепка сообщила о том, что внутри не меньше пары сотен листов нашей бумаги.

— С собой в Мытищи прихвати, — велел он.

— Спасибо за доверие, Государь, — я поклонился, а заодно прочитал надпись в оставленном без кожи прямоугольном окошке папки.

Шапка — «Академия Наук». Название — «Челобитные о деньгах на диковины». Ниже — имя сборщика папки, номер для будущего помещения в архивы и дата. Аж июнь! Это — мой личный проект для поиска средневековых Кулибиных, и его должны были доставить мне прямо в день завершения годового сбора заявок со всей Руси. Почитать взять изволили Иван Васильевич, да в делах замотались и оставили Русь без потенциальных гениев на три лишних месяца. Впрочем, я мог бы дьяка и сам дернуть, но тоже в делах замотался.

Заменив легкое раздражение на внутреннее удовлетворение от того, что Государь лично на мои дела поглядывает, а значит масштаб у них достаточный, я спросил:

— Много диковин интересных?

— Далее выжимки не читал, — признался он. — Затерялось в столе. Снизошел бы к нам, грешным, раньше, авось и вспомнил бы.

Тьфу, обиделось дитятко! Буду и дальше по два-три месяца безвылазно дома сидеть, будет мстить воровством документов стратегической важности. Но даже приятно: целый Государь Всея Руси по мне скучает.

— Трудишься за всю Русь, Государь, — начал я ритуал извинений. — Не представляю даже, сколько на тебе забот.

— Поболее, чем у лентяев подмосковных, — приложил меня Иван Васильевич.

Крепко обиделся.

— Ох, ленив, прости-Господи, — перекрестился я на золотой иконостас.

Это уже не мое, а из Царьграда.

— Денно и нощно о прощении молю да пинаю себя нещадно, — продолжил каяться. — В кровати будто бес сидит, опутывает за ночь, да утром вставать не дает.

— Не юродствуй, — благодушно отмахнулся Государь.

Начал оттаивать.

— Ни капли юродства, Государь, вот те крест, — с чистой душой, ибо и впрямь ленюсь многовато, перекрестился на иконостас снова. — Знаю — поболее делать могу, да в лени с чревоугодием аки свин погряз.

Иван Васильевич фыркнул.

— Буду и далее пинать себя нещадно да Господа о прощении молить, а покуда, окажи милость, порадуй мастеровых моих вниманием к трудам их, а меня — улыбкою на суровом челе твоем.

— Ласков ты, Гелий, будто кот, что сметану почуял, — приложил меня Царь слабее.

— Коли сметана добрая, отчего бы и не почуять? — с улыбкой развел я руками. — А коли хозяин строг, так и кот ведет себя чинно.

Фыркнув веселее, чем в прошлый раз, Иван Васильевич меня простил:

— Показывай, чего там мастеровые твои наделали.

Подарки Государю понравились, и он наградил меня повелением остаться в Москве на седмицу. Придется звать семью — на Новогодний пир баб да детей не пустят, но я потом с ними отдельно к Даниле с Никитой в гости съезжу, посидим по-семейному.

— Лампы да посуду на пиру подать, — велел слуге Иван Васильевич, и, прихватив посох, повел меня к выходу из кабинета. — Идем, воздухом подышим, а то с утра здесь сижу, света белого не видел.

И мы пошли ловить остатки клонящегося к горизонту солнышка.

Глава 26

После Заутренней и легкого завтрака двадцать девятого августа делать Даниле Романовичу сюрприз со мной отправился Государь, тем самым сняв с меня «хуже татарина» — ему незваным являться к кому угодно и когда угодно, и предлогами заморачиваться не обязательно. Здорово, когда ничего кроме радости от твоего появления подданные испытывать и не могут! И плохо, когда твое присутствие для передачи некоторым твоим людям важных подарков становится почти необходимым — протез принесет Захарьину столько радости, что часть ее нельзя не «переключить» на себя, а то вдруг людишки решат, что Государь им более и не нужен?

Данила завороженно смотрел, как укрепленная латунью кожаная перчатка на его покалеченной руке сжимала и разжимала три искусственных пальца вслед за двумя уцелевшими настоящими. Совсем не уровень бионических протезов из моих времен, но здесь и сейчас…

— Саблю мне! — решил проверить обновку на самом главном.

— На-ка мою возьми, — оказал ему великую милость Государь.

То еще оружие — вся стоимость в золото с каменьями ушла, на сталь нормальную не осталось. Впрочем, для понта предназначена, не для боя.

Данила с поклоном принял сабельку, перехватился здоровой, правой рукой за основание лезвия, вложил рукоять в руку левую и сжал здоровые пальцы. Почти без задержки, с мягкими щелчками, повинуясь вжатому большим пальцем рычажку, ожили механизмы, зафиксировав хват и натянув кожу перчатки. Аккуратно, не веря, что протез выдержит, Данила отпустил лезвие и медленно поднял меч вертикально, держа одной лишь левой. Сквозь невозмутимое недоверие на его лице медленно, но верно проступал восторг. Отбери на пару лет у человека то, чем он с рождения пользовался, а потом верни хотя бы бледную тень, и можешь быть уверен: он за это всю жизнь будет благодарен.

Ох, «всю жизнь»… Сдает Данила. Я помню его крепким пожилым мужиком, а теперь он потихоньку сохнет и поседел как лунь. Время точит даже богатырское здоровье, и я как могу гоню прочь мысли о том, что однажды Данила нас покинет.

Сабля описала в воздухе первый, осторожный, простенький круг. Второй круг — со свистом, уверенный. Вместо третьего — серия тренировочных движений навроде тех, что отрабатываем мы с Уразом под руководством мастера-мечника Андрея. На лице Дворецкого сияла улыбка, прекрасно гармонирующая с намокшими от радости глазами.

— Руки мы тебе вернуть не в силах, — заявил Государь. — Но людей верных не забываем.

Ловко обобществил мой подарок, даром что не коммунист, а самодержец. Остановив саблю, Данила опустился на колено, склонил голову и протянул ее хозяину, глухо попытавшись подобрать слова:

— Государь… Рука сия… — он всхлипнул.

— Встань, Данила, — ласково велел Государь. — Не за тем пришли. Ты на стол подать вели, да баньку истопить — забыл, что ль, как гостей привечать надо?

— Прости, Государь, — поднимаясь, «повинился» Данила. — Не из злобы сие — от радости великой.

— Понимаю сие, — улыбнулся ему Иван Васильевич, и Дворецкий принялся отдавать слугам приказы.

— Замеры, Гелий Далматович, — шепнул мне мастер Мануил Калинник.

Тоже «трофей», мастер тонкой механики, командовал коллективом из кузнеца, кожевенника и часовщика.

Я легонько махнул рукой — помню — и, дождавшись, пока Данила закончит, попросил:

— Сними перчатку, Данила. Мастер Мануил, — кивнул за спину. — Работал по замерам руки твоей еще тогда, когда раны обрабатывали. Подогнать нужно, чтоб не давила нигде.

— Та не давит, — отмахнулся боярин.

Ну дуб, что с него взять? В поисках рычага давления я посмотрел на Ивана Васильевича.

— Сними, Данила, зачем мастера обижать? — попенял Государь. — Дай ему работу свою до ума довести.

Мануил благодарно поклонился, а Дворецкий с неохотой протянул ему руку. Мастер аккуратно развязал ремешки, стянул перчатку и попросил:

— Дозволь руку твою посмотреть, Данила Романович.

Вот что мне в моих «трофеях» нравится, помимо очевидной профессиональной пользы, так это очень быстрое освоение русского языка. Логично — человек 24/7 погружен в чужую языковую среду, и это помогает быстрее адаптироваться. Ценой стресса, непонимания и ошибок, но тут уж ничего не поделаешь.

Данила протянул хорошо зажившую, но уродливую «клешню» с хорошо заметными следами там, где протез давил и натирал. Лишь бы мужественно терпеть, блин! Согласен, за почти работающую руку это малая цена, но зачем мучиться, если можно не мучиться?