"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Кароль Елена - Страница 443

Ехали мы тогда как умели, и обилие работы тяжким грузом легло на плечи совсем не готовых к этому людей. Мужики выдержали, в процессе обретя поразительную для Средневековья универсальность. Много было набито шишек в самом начале, поменьше в середине, а из Крыма, обогатившись к тому времени мастеровыми да грамотеями из пленных и «трофейных», мы уходили уже совсем другими, и шишек от этого уже не было совсем, один лишь стабильный рабочий процесс. Эх, скорее бы обоз свой догнать — не ради ванны серебряной, но ради ощущения хоть какого-то дома.

Дорога всегда одинакова. Сначала — бодрость и воодушевление, потом песни и гомон сменяются разговорами и смехом. Последние со временем становятся тише и реже, и в какой-то момент остается лишь монотонное движение огромной массы уставших людей.

Этой фазы мы еще не достигли, настроение приподнятое, а за моей спиной, метрах в двадцати, за нами шумно едет следующее поколение элиты. Маловаты ныне царевичи, в поход брать нельзя, а посему мой Ураз в «дружине отроческой» де-факто самый важный, и поэтому неожиданно для себя пребывает в центре внимания. В бой, ясен пень, никого из них не пустят, идут с нами учиться ратному делу «настоящим образом» и прокачивать репутацию. Всем понятно, что подросток сам Киев не штурмовал, но здесь главное причастность к событию.

Крепко бояре с купцами все-таки сыновей воспитывают: подростки старались держаться плотнее к Уразу, внимательно его слушали, смеялись шуткам громче, чем следовало, и вообще пробуждали в пасынке подавленного после смерти биологического отца княжича. Вот теперь он там, где должен, и мне от этого тревожно: не зазнался бы пасынок, не потерял берега. Ничего, я рядом, а значит смогу присмотреть.

Одетый в синий кафтан, сидящий на потешно большом для подростка жеребце темно-гнедой масти младший Строганов светился как солнышко. Вместо строгого папки с его складами и бочками настоящий военный поход даже большей, чем Царьград, значимости. Пободаться за право зваться Римом лично Ивану Васильевичу очень приятно, но не настолько образованным русичам это сложно и не понятно. Ромея, Кубань, Крым — это все здорово, но очень далеко и почти сказочно, а Киев… О Киеве всю жизнь русичи от попа своего слушают, и через личные да торговые контакты с тамошними людьми общаются.

Младший Шуйский в хороводе вокруг Ураза не участвует, словно тень следуя за «дружиной отроческой» в десятке лошадиных шагов. Он теперь всегда такой — даже самый умелый поп от такой чудовищной травмы не вылечит. Жалко пацана, но время, прости-Господи, и не такое лечит.

Поля сменялись лесами, деревнями, вновь полями и лесами, пыльная дорога стелилась под копытами лошадок, стихли песни, замолчали музыканты, солнышко начало катиться к закату, и мы остановились на ночлег на подмосковном боярском дворе Глинских с прилегающим к нему селом. Печные трубы на всех домиках дали Глинскому возможность показать Государю, что он «в тренде».

Ужин был добротный, ничуть не хуже того, что раньше подавали на Государев стол. В тесной от людей горнице стояла духота из-за нас, свечей и лампад. Воспользовавшись случаем, я подарил Глинскому «керосинку» своего производства, и по реакции из смеси любопытства с восторгом («Ишь как ярко!») понял, что получил еще одного клиента. Не надо Грека бояться, надо у Грека продукт покупать!

Глава 17

— Брони у нас здесь, — показывал я Глинскому свой обоз.

Москва и Подмосковье давно остались позади. Тридцатый день похода. Через седмицу-полторы доберемся до Чернигова, первой нашей большой цели. Эмиссары Государевы подарками лучшим людям города поклониться уже сходили, и вернулись с обнадеживающими вестями: ежели Иван Васильевич Царьград брал (так оно в головах отложилось, без критически важных нюансов), значит лояльной Сигизмунду части городских элит рассчитывать совсем не на что. Будут встречать освободителей хлебом-солью, и это позволит нам сохранить немало сил на будущее. Большой он, Чернигов, и всю жизнь свою считай на фронтире провел, переходя из рук в руки, сгорая и восставая из пепла.

К этому моменту уже успело помереть немало народу. В абсолютных числах — сотни, а процента и одного не набралось. Мужиков жалко, но я доволен: мытье рук и запрет на сырую воду отлично работают, и основные «санитарные потери» у нас временные, от сбитых ног, сырости и усталости. Ветераны цареградского похода, что логично, «санитарными» почти не становятся, и я недавно подкатывал к Царю и Курбскому со статистикой: в тех подразделениях, где «Цареградцев» много, «санитарных» кратно меньше, после чего с удовольствием понаблюдал ротацию, в ходе которой «новичков» постарались размазать слоем потоньше, чтобы учились уму-разуму, а не сбивались в свои кучки, пренебрегая чужим опытом.

— Добротные, — оценил Иван Михайлович аккуратные стопки бронелистов для тегиляев, вложенных друг в дружку панцирей и полукруглых наручей. — Сказывают — молот у тебя на силе водяной сие кует?

Ни глава рода Глинских, ни прямой наследник в прошлый поход не ходили, выставив положенную такому уважаемому человеку группировку воинов и не постеснявшись оную удвоить относительно феодальной «нормы». Это — нормальное явление, и никто на них не обижается. «Большие» Глинские бы и в этот поход не пошли, полагаю, но — увы и ах — кровь рода берет свое начало в Литве, а я как-то многовато наболтал Государю о национальных государствах и национальных же элитах. Иван Михайлович, второй де-факто Глинский по значимости, здесь со своими людьми отдувается за всех.

Этот Глинский мне нравится. Он при Дворе на пирах бывает, но блестяще при этом отрабатывает «генеральную линию рода»: демонстрировать лояльность и демонстративно держать дистанцию от интриг. Глинская Ивана Васильевича родила, Глинские регентство держали, но сейчас эти времена позади, и единственное, что удерживает их от судьбы Шуйских — это любовь Царя к своей маме и отсутствие повода подходящего размера. Ну а конкретно этот Глинский у нас по характеру «хозяйственник». Долго он меня прощупывал — то тут при удобном случае и под благовидным предлогом подойдет, то просто типа мимо проходит с вежливым поклоном, а теперь вот решил «дружину свою усилить, чтобы Дело Государево сподручнее давалось». Ну а в этот момент уже начал торговаться.

— Молотом на водяной силе, — кивнул я. — Удивлен, если честно, тем, как мало их на Руси. Вроде и деньжата есть, и инженеры, и понимание рачительности такого ремесленного инструмента, а все вместе как-то плохо собирается.

— Не глупость сие, Гелий Далматович, просто людишки опоры крепкой под собою не чуют, — поделился мнением Глинский. — Колесо ставят там, где уверены, что будут жить долго. А когда то татарва, то поляки… — он развел руками.

— Справедливо, — согласился я.

— Сказывают, и в поместье твоем первом, том, что сожгли, тож колесо было. Первее стен было, — напомнил он.

— Первее, — признал я. — Но не потому, что я блажной, а потому что от колеса не только молот, но и лесопилка питается. Частокол строить с нею быстро и приятно. Пожгли поместье степняки, но людишек-то Бог уберег. Тех, кто колесо строили и с ним жили.

— Набили руку, стало быть, — кивнул Глинский. — По чем брони твои «водные»?

— Не «водные», а из железа доброго, — улыбнулся я в ответ на вторую уже попытку сбить цену заранее. — Панцири — два рубля, пластины тегиляйные — восемьдесят копеек, наручи — тридцать.

— А почему пластина так дорого? — удивился Глинский. — Дешевле наручей!

— За пачку цена, — пояснил я. — Одной такой на весь тегиляй хватит.

Забыл уточнить просто.

— Все одно дорого, — поморщился Иван Михайлович. — С-под молота-то водяного.

— В слободе я бы тебе панцири по полтора рубля предложил, пластины — по пятьдесят копеек. Нету у меня сейчас при себе того молота, а запас маловат. Иным бы и вовсе не продал, Иван Михайлович. Это — для себя запас и людей моих.

«Только тебе, чисто как своему!»

— И молот не сам по себе стучит — его вода движет, и тоже не сама: плотину подсыпать надо, части изношенные менять. Костыль, что молот движет, например, раз в три дня менять надо — трескается. Да и молот сам через седмицу работы в переплавку пускать приходится. Но даже так, сам видишь, я тебе сейчас руки не выкручиваю.