"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Кароль Елена - Страница 426

— Великая радость на душу мою снисходит, когда вижу я единство в помыслах наше, — изобразил радость Иван Васильевич. — Одно мы с вами дело делаем, одну Русь Святую, Господом в руки наши переданную, крепим да ширим, ибо оплот Веры Истинной на земле бренной ныне один остался. Вокруг нас — враги-иноверцы, которые, если слабину дадим, Русь огнем и мечом в пыль обратить захотят, дабы перед своими ложными богами выслужиться и мир весь в бесовщину и скотство ввергнуть!

И вообще лучше торт вместе есть, чем дерьмо по одиночке, ага. Благостно так-то на самом деле, когда рейтинг Царя лучше всякой дружины от нехорошего его обороняет, и супротив никто и пискнуть не посмеет.

Завершив толкать возвышенную речь, Иван Васильевич велел кинуть клич о сборе войск к началу сентября (как раз хватит) и отпустил нас по своим делам, заодно отправившись по собственным. Пора мне на кухню Государеву отправляться, ценные руководящие инструкции придумывать.

На кухне людей хватало и без меня. Не один большой зал, как в монастыре, Государева кухня занимает, а целую вереницу разноразмерных помещений. Везде — дружинники из «избранной тысячи», самые надежные и трижды перепроверенные: следят, чтобы не потравили Государя с Государыней, их гостей и дворцовых работников, со стола Государева имеющие право питаться.

Новые печки здесь уже освоили, перестроили и окна.

— Уже хорошо, — увидев это, буркнул я себе под нос.

Но в целом впечатление от первого же кухонного зала такое себе: грязновато, пованивает, и даже беглого короткого взгляда хватает, чтобы мой опыт скривился и подсказал мне вывод — хаоса и простоев здесь слишком много, и это потребно исправить. Еще на пирах Царевых я успел заметить, что некоторые, как бы одинаковые блюда, по вкусу разнятся, а значит с технологическими картами здесь тоже беда: как Бог на душу положит готовят. Для дома родного и себя любимого с семьёю такой подход хорош, но здесь у нас вообще-то производство, а ему жизненно необходимо однообразие и стремящаяся к ста процентам воспроизводимость.

О моем назначении и как я выгляжу при Дворе знают уже все, поэтому, оторвавшись от надзора за персоналом, ко мне подбежали и поклонились трое одетых в «робы» очень хорошего серого сукна старших поваров.

— Меня Гелием Далматовичем Палеологом зовут, — чисто ради формальностей представился я. — Отец мой — прославленный повар из Царьграда, который передал мне толику своей кухонной мудрости. Ныне все монастыри Святой Руси по моим придумкам и рецептам работают, и видят в том благо и правду. Государь оказал мне огромную милость, доверив разобраться со своей кухней. Сегодня ничего не меняем — пир, вижу, готовится, и влезать сейчас неправильно. Представьтесь, друзья.

— Илья Кузьмич, — представился главный среди главных. — Общий порядок держу, за печами и хлебом приглядываю.

Хлеб — всему голова, и на кухне это работает сейчас нагляднее всего. Седой, коренастый мужик лет пятидесяти с хвостиком, руки здоровенные как коряги. Смотрит на меня спокойно: всю жизнь на кухне Государевой провел, всякое видел, и ничему уже удивляться не способен.

— Матвей Немчин, — представился второй, сухощавый, самый чистый из троицы и тоже седой, но помоложе. — Слежу за мясом и блюдами из оного.

«Немчин» — формальное отчество-фамилия для потомка пришедшего на Русь работать иностранца. Раз «Матвей», значит семья его натурализовалась.

— Станислав Янович, — представился третий. — Соусы, похлебки и иные жидкие яства.

Поляк получается. Самый молодой из тройки, едва за тридцать ему, глаза живые, бегают, но не от попытки утаить нехорошее, а из желания увидеть как можно больше. Любопытство не порок.

— Идемте осматривать хозяйство, — велел я, и мы двинулись сквозь череду кухонных помещений.

— Здесь с завтрашнего дня только разделка, — принялся я «нарезать» зоны. — Никаких мисок с готовым, никаких тряпок. Матвей, сие на тебе.

— Все по воле твоей, Гелий Далматович, — поклонился Немчин.

Еще бы «не по воле» — прямой приказ Государя подчиняться мне без споров и аргументов типа «предки так не делали» не оставляет поварам простора для диверсий и выпендрежа.

Смотрел я не на приготовляемую еду, а на людей и инвентарь — так можно увидеть гораздо больше. Ох мельтешат… И без того для казны пиры Государевы нагрузка немалая, а эти еще и человеко-часы жгут в холостую да часть продуктов без толку чисто из-за путаницы переводят.

— Горшки подписывать потребно, который для чего, — выдал я следующий наказ. — Кто перепутает потом — сам пускай бурду и ест, покуда горшок не опустеет. Илья Кузьмич, тож тебе подписи поручаю.

— Не все поварята да нарезальщики читать умеют, — заметил он.

— Пускай учатся или какие-нибудь картинки придумайте, в дополнение к надписям, — отмахнулся я. — Сколько продуктов из-за того, что кто-то горшки перепутал гробите? И врать не вздумай! — придавил главного повара взглядом.

Поежившись, он ответил:

— Не так чтобы много — горшок-другой разик в три дня, не более.

— Это сразу кажется, будто не много, — заявил я. — Один горшок давай возьмем, по самой малой твоей цифре. Получается — два горшка в седмицу. Восемь — в месяц. Почти сотня — в годину. Понимаешь, Илья Кузьмич? Народ на Руси скромно живет, голодает в годины неурожайные, а вы — сотню горшков с добротной, достойной Государева стола пищей гноите.

— Понимаю, Гелий Далматович, — поклонился главный повар. — Большой расход выходит, грешный. Подпишем горшки все сразу как пир готовить закончим.

— Добро, — кивнул я, им пошли дальше, «нарезая» зоны, планируя полочки с инвентарем и прочие придумки.

— Завтра с утречка приду, проверю, — пообещал я. — А сейчас к работе возвращайтесь, пир не ждет.

Троица вернулась к надзору за своими участками ответственности, а я еще с часик побродил по кухне, стоя у работников над душой и оценивая их реакцию на это. Плохая реакция — трясутся мужики так, словно не прямыми должностными обязанностями заняты, а чем-то нехорошим, оплеух ждут. Не виню — привыкли ко время от времени валящимся на голову неприятностям, Государева кухня-то место повышенной опасности, и при любой непонятной болезни кого-нибудь с нее питающегося приходят дружинники с ответственными лицами, проводить следственные действия на тему потенциального отравления.

Когда львиная доля блюд благополучно поступила «в зону выдачи», которую и без меня (то есть благодаря мне, но не при личном участии) местные осилили организовать, я собрался уходить с прицелом переодеться к празднику в выделенным мне Государем прямо в Кремле апартаментах, но тут в кухню вошла женщина. Судя по одежде — из девиц дворцовых, состоящих при «ближних боярынях», актуального времени аналога «фрейлин» Государыни.

Она с поклоном прошла мимо стоящего у выхода меня и прошла в дверной проем, двинувшись по кухне дальше. В голове мелькнуло «надо бы посторонним доступ запретить сюда, мало ли чего», а ноги будто сами двинулись за гостьей — интересно посмотреть, чего ей надо.

Девица остановилась у покрывающего почти готовые блюда соусами поляка:

— Алла Степановна перед пиром просили ее угостить, дабы на пиру кушать изящно и без жадности, — сообщила она Станиславу Яновичу.

Кричать в детстве и юношестве любила, видимо — голос низкий, как при сорванных связках. Второй вариант — «прокурила», но курения как такового на Руси ныне, слава Богу, не существует.

— Танечка! — оживился поляк, не замечая подглядывающих из-за косяка открытой двери нас с Тимофеем. — Танюшка! — аккуратно поставив на стол соусницу с кисточкой, он попытался обнять гостью. — Неужто заскучала ты и Аллу Степановну попросила себя до меня послать?

У нас здесь любовь, и я этим глубоко возмущен — на кухне такому точно не место! Сейчас еще немного на проявление польских чувство посмотрю, а потом выдам моральных люлей.

Девица ловко, явно не первый раз, увернулась от загребущих лап повара.

— Танечка, — с сальной улыбкой повторил Станислав. — Ну чего ты так холодно? «Алла Степановна, пир…». Мы же с тобой не чужие люди. Знаешь же, что давно страсть к тебе питаю.