Кавказский рубеж 11 (СИ) - Дорин Михаил - Страница 55

— Ладно, проехали. Но в следующий раз, товарищ генерал, хотя бы намекни. А то сюрпризы я люблю только от жены, и то не все.

Димон слабо улыбнулся.

— Хорошо. Я так понимаю, теперь на банкет? — радостно спросил Батыров.

Тут Димон был прав. Вечером в ресторане с авиационным названием «Полёт» состоялось торжественное застолье.

Атмосфера здесь царила больше чем праздничная. Огромные столы, сдвинутые буквой «П», ломились от еды. В центре возвышались тарелки с фруктами, дефицитный сервелат был нарезан тончайшими ломтиками, блестели бока запотевших графинов с водкой и пузатые бутылки армянского коньяка. Запах салатов Оливье, Селёдки под шубой, горячего жюльена и мясной нарезки смешивался с ароматом дорогих женских духов и табачного дыма.

Из колонок гремели ритмы отечественной и зарубежной эстрады. Все смеялись, чокались, передавая друг другу хлеб и закуски.

Мужчины были при полном параде. Белоснежные рубашки с золотыми звёздами на погонах сверкали в свете люстр. Кто-то, как Батыров, сидел в кителе, а его ордена и медали мелодично позвякивали при каждом движении. Кто-то, разгорячившись, китель снял, оставшись в рубашке с галстуком, ослабленным у ворота.

Женщины старались не отставать. Все были в ярких платьях с подплечниками, модными в этом сезоне. У большинства высокие причёски и яркий маникюр. Все смеялись, шептались, но их глаза всё равно нет-нет, да и смотрели на мужей с той особой, чисто офицерской женской тревогой, которая никогда не исчезает до конца.

Вот и у Тони, как я понял, было что-то подобное. Весь вечер она не отпускала мою руку. Будто бы я уеду прямо сейчас.

— Саш, ты пока на аэродроме заканчивал, я тебе вещи сложила. Там и носки от мамы, и твой комбинезон новый… — объясняла Тося, пока я закусывал.

— Я бы и сам собрал. Тебе надо бы отдыхать больше.

— Да знаю. Но времени, чтоб ты не терял, я собрала.

Я улыбнулся и поцеловал Тосю.

— Ты же ведь «в академию», верно? — спросила супруга, крепче сжимая мою руку.

Я ведь и сам не знал, чем мне предстоит заниматься. Так что лучше пускай будет академия.

— В академию, дорогая. Именно туда, — соврал я.

В этот момент, когда в колонках играл «Ласковый май», Миша Хавкин на правах тамады объявил очередного тостующего. А раз уже выступили генералы, командир полка и даже Родин с Печкой, то очередь дошла и до меня.

— Товарищи офицеры! Слово предоставляется нашему родному, любимому, доброму… ой не могу, сейчас расплачусь! Просто аплодисменты подполковнику Клюковкину! — громко представил меня Миша.

Я поднялся со своего места. Все за столами аплодировали, десятки глаз устремились на меня. В правой руке я сжимал рюмку.

— Ну, что я могу сказать, день прошёл вроде бы неплохо. Но на всякий случай лучше выпить.

В зале все засмеялись. Смеялся Родин, хохотал Печка, улыбались молодые лейтенанты одной из эскадрилий, прижимая к себе боевых подруг. Даже вечно хмурый замполит Коваленко расплылся в улыбке.

Я переждал смех, но садиться не спешил. Улыбка медленно сошла с моего лица. Я обвёл взглядом этот зал. Кто знает, когда мы снова вот так соберёмся. И соберёмся ли все.

В этот момент я почувствовал как Тоня, сидевшая рядом в тёмно-синем бархатном платье, накрыла мою свободную руку своей ладонью. Её пальцы слегка сжали мою руку.

Я набрал в грудь воздуха. Шум в зале окончательно стих. Теперь они смотрели на меня серьёзно, чувствуя перемену в настроении.

— Но шутки в сторону. Есть у меня слова, которые актуальны для каждого военного.

Я поднял рюмку выше, глядя прямо в глаза сидящим вокруг. Сделав паузу, я приготовился говорить.

— И нам на век судьбой дано. Летать в снегах, и сквозь пески сухие. Любить девчонок, пить вино и в небе драться за Россию.

Возникла секундная пауза и весь зал стоя начал аплодировать. Кто-то даже присвистывал, крича в мой адрес похвалу и благодарность.

— И по этому поводу, два коротких и один раскатистый! — перекрикнул всех Хреков, вскочив на ноги и подойдя ко мне, чтобы чокнуться.

Тут же по призыву Андрея Константиновича в стенах ресторана прозвучало троекратное «Ура!».

Гул после тоста постепенно стих, сменившись звоном вилок и тихим гулом разговоров.

И в этот момент свет в зале чуть приглушили, оставив работать только настенные бра. Заиграла музыка, узнаваемая с первых нот.

Тоня вложила свою ладонь в мою, и мы вышли в центр зала, где уже кружились несколько пар. Я положил руку ей на талию, чувствуя мягкий бархат платья. Мы двигались в танце медленно, вокруг мелькали лица друзей, блестели золотом звёзды на погонах и шуршали платья.

Тоня провела ладонями по моим плечам, касаясь звёзд на погонах. И в этот момент голос Татьяны Булановой, наполнил зал ресторана:

— Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой. Ещё один раз прошепчу тебе: «Ты мой»…

Тоня подняла голову и посмотрела мне в глаза. Взгляд её был проницательным, любящим и грустным.

Она знала, что на учёбу так резко не собираются. И Димон Батыров с его бегающим взглядом тут ни при чём.

— В академии… Учись хорошо, Саша. И аккуратнее.

Я видел, как дрогнули уголки её губ. Но моя жена сильная женщина, чтобы плакать на людях, провожая мужа.

— Ну и помни, что теперь тебя ждут двое, — улыбнулась Тоня и поцеловала меня.

Она прижалась к моей груди, а песня продолжала бить по эмоциям. Слишком уж проникновенно пела Буланова:

— И слеза вдруг упадёт на руку мне, а завтра я… А завтра я одна останусь, без тебя…

Глава 26

Следующие две недели были самыми необычными за две моих жизни. Я был в ожидании того, что вот именно сегодня мне дадут указание убыть в Кубинку или Торск, а может и сразу на Кавказ.

Дни выдались спокойными. Занятия шли плотно, отчётности сдавались быстро, информации было крайне много.

Но опыт, который передавали преподаватели, был уникальным. Когда видишь перед собой доктора наук, который был лётчиком на Ил-2 и выполнившего более 100 боевых вылетов во время Великой Отечественной войны, невольно понимаешь, что тебе до него ещё далеко. Особо меня удивляло, как некоторые из преподавателей могли с огромной серьёзностью рассказывать про рытьё окопов. Многие из моих товарищей улыбались, слушая лекцию старого инженера, что и в следующем веке инженерное обеспечение будет востребовано.

Я же знал, что к сожалению даже лет через 30 ничего не поменяется. Всё так же самым эффективным средством войны, кроме ракеты с «красной звездой», будет условный рядовой Иванов. И чем глубже он окопается, тем с большей долей вероятности останется жив.

Что касается непосредственно авиационной составляющей учёбы, то пока что было всё поверхностно. Только на восьмой учебный день началась та самая Тактика ВВС, на которой мы разбирали как Боевой Устав, так и опыт применения авиации в различных конфликтах. Благо и моим однокурсникам было о чём рассказать. Каждый где-то, да успел побывать за время службы.

После очередного занятия ко мне подошёл один из преподавателей и сказал, что меня срочно ожидает у себя начальник факультета.

Через несколько минут я уже стоял перед массивной дубовой дверью. На ней красовалась табличка «Начальник командного факультета».

— Заходите, — услышал я голос генерала, когда постучался.

Открыв дверь, я вошёл в кабинет и подошёл к столу начальника факультета Комарова.

Это был грузный мужчина с седым «ёжиком» волос и глубокими морщинами у рта. Он не сидел за своим столом, а стоял у включённого телевизора. На экране шёл очередной выпуск новостей, которые не всегда хотелось слушать в последнее время.

— Вызывали, Всеволод Евгеньевич? — спросил я.

— Да, Саша. Присаживайся, — ответил Комаров, повернулся и пожал мне руку.

Сев на указанное место, я огляделся по сторонам. Кабинет у генерал-лейтенанта был воплощением советской военной монументальности. Высокие потолки, длинный Т-образный стол, накрытый зелёным сукном. В стеклянном шкафу, блестели корешки уставов и энциклопедий, а на стене висела огромная карта Советского Союза.