Кавказский рубеж 11 (СИ) - Дорин Михаил - Страница 17

— Весело тебе, Веселов⁈ Вы чего здесь устроили, истребитель твою мать, — начал отчитывать его Сериков.

Пару минут комэска объяснял всей группе, кто они и высказывал им за отсутствие мозгов.

— Детский сад! Нашли когда фиглярничать… — продолжил Сериков, но тут же поймал мой взгляд.

Пора было уже с экзекуцией заканчивать.

Я отпустил Серикова и сел за центровальный стол. Веселов, как и все остальные, продолжили стоять у своих парт.

— Ну что, товарищ Веселов. Боевой разворот — это похвально. Только вот с перегрузкой вы переборщили. У Ми-8 она поменьше будет, да и швабра — инструмент тонкий, аэродинамику нарушает. Да и радиообмен у вас совсем не установленный. Ладно, в ногах правды нет. Садитесь, истребители.

По классу прошёл лёгкий вздох облегчения. Курсанты поняли, что «разнос» за игры уже прошёл.

— А Веселов идёт к доске и рисует схему сил и уравнение движения в процессе выполнения боевого разворота, — спокойно произнёс я.

— Есть. А… товарищ подполковник, боевой разворот на вертолёте рисовать? — уточнил курсант.

— На доске рисовать.

Веселов, красный как помидор, метнулся в угол и поставил швабру на место. Пока он начинал рисовать, я перешёл к опросу остальных. Расслабленность исчезла, и в глазах ребят появилось напряжение.

— Итак, у кого есть вопросы по завтрашним полётам? Что-то может нужно обсудить, рассказать, показать?

В ответ, как и предполагалось, была тишина. Только за спиной Веселов продолжал рисовать «ёжиков».

— Тогда у меня есть к вам вопросы. Смирнов, — назвал я фамилию следующего курсанта.

— Я! — громко ответил он, вскакивая со своего места.

— Не подпрыгивай. Сидя работаем. Что завтра летишь?

— Полёт по упражнению номер 7 «Вывозной полёт в зону на простой пилотаж».

Пока Смирнов докладывал порядок выполнения задания, я внимательно его слушал. Парень всё верно доложил и уже заканчивал.

— Достаточно, Костя. Давай смоделируем ситуацию. Мы с тобой на висении, высота пять метров. Отказ левого двигателя. Твои действия? Только без «мэ» и «бе», чётко, как выстрел. Именно действия.

Смирнов вновь вскочил, одёрнул свой модный китель.

— Да сядь ты. В кабине тоже будешь подскакивать? Не поможет.

— Понял. При отказе одного двигателя… э-э-э… необходимо… сохранить обороты несущего винта!

Дальше Смирнов продолжил меня «удивлять».

— Звучит как тост, Костя. «Сохранить обороты» — это прям как пожелание. Действия какие? Руками и ногами что делаешь?

Смирнов замялся, его взгляд забегал по потолку, словно там была написана шпаргалка.

— Шаг-газ… не сбрасывать? — неуверенно спросил он.

— Ты меня спрашиваешь или утверждаешь? Если ты меня спрашиваешь на высоте пять метров, мы уже с тобой как минимум разложили вертолёт. Ещё будут попытки спасти экипаж?

Судя по тому что Смирнов продолжил молчать, «за жизнь он уже не боролся».

— На групповом контроле спрошу через час. Следующий у нас Басюк.

Курсант сидел тихо, стараясь слиться с партой.

— Ваня⁈

— Я! — он подскочил, едва не опрокинув стул.

— Да сиди ты уже. В зоне, высота 1000. Помпаж двигателя. Признаки и действия.

— Хлопки в районе двигателя, повышение температуры газов, падение оборотов турбокомпрессора, вибрация, — выпалил он на одном дыхании.

Дальше он перешёл к докладу по действиям в данном особом случае.

— Действия: уменьшить режим работы двигателя, если помпаж не прекращается — выключить двигатель, доложить РП, действовать в зависимости от условий полёта!

Я чуть прищурился. Отбарабанил хорошо, но понимает ли суть?

— Хорошо. А теперь скажи мне, Иван, своими словами. Почему возникает помпаж? Не по учебнику, а физику процесса мне объясни. На пальцах.

Басюк завис. Очевидно, определение он вызубрил, а вот с физикой «на пальцах» были проблемы. В классе снова повисла тишина.

— Не стесняемся и помогаем Ивану в поисках простого ответа на вопрос.

Прошло несколько секунд, и тут один из ребят решился на ответ.

— Воздушный поток, обтекающий лопатки, резко меняет направление, и внутри турбины возникают завихрения, — начал говорить курсант Молчанов.

— Уже лучше. Продолжай.

— И давление на входе компрессора становится равным или бо́льшим, чем на выходе, — дополнил Молчанов.

— Да. А если совсем коротко, то помпаж — нарушение нормального протекания воздуха в двигателе. Но и твой, Молчанов, ответ верный. Всем понятен смысл помпажа?

Все курсанты ответили хором, что понятно. Я повернулся к Веселову, который закончил рисовать боевой разворот. В целом, с задачей справился.

— Садись, вьетнамский лётчик Ли Си Цын, — махнул я, и парень метнулся на своё место.

Около получаса мы ещё продолжали контроль готовности. Проблемы были, но даже Смирнов под конец чётко ответил по поводу отказа двигателя на висении.

— Хорошо. К полётам все готовы? — спросил я.

— Так точно.

— Это хорошо. Завтра и посмотрим.

Глава 8

На следующее утро начались и первые на неделе полёты с моей лётной группой в первую смену. Как это и установлено документами, лётный день расписан буквально по минутам. Тут и завтрак, и медосмотр, и газовка вертолётов, и много чего ещё. Вдобавок необходимо провести одному из экипажей разведку погоды. И уже потом вся огромная толпа лётного состава, курсантов и должностных лиц, участвующих в производстве полётов, рассаживается на предполётные указания. Такое вот насыщенное мероприятиями утро.

Выйдя из здания КДП после предполётных указаний, я с наслаждением вдохнул прохладный утренний воздух. Небо чистое, видимость «миллион на миллион» и ветер сегодня практически штилевой.

Пока мои курсанты участвуют в заключительном инструктаже командира эскадрильи перед полётами, я решил заглянуть в курилку, чтобы узнать последние новости и перекинуться парой слов с мужиками.

В беседке уже собрался самый настоящий полковой «бомонд». Заместитель командира полка по лётной подготовке о чём-то негромко беседовал со старшим штурманом. Увидев меня, он спросил:

— Сан Саныч, вновь молодёжь на крыло ставить?

— Работа такая, — ответил я, пожимая руки присутствующим, с кем ещё сегодня не виделся.

Пока мы с мужиками обсуждали предстоящее празднование маленького юбилея полка, я посматривал на площадку перед КДП. Там, построив лётный состав и курсантов своей эскадрильи, командовал подполковник Сериков.

Васильевич прохаживался перед строем. Говорил он так громко, что мы его отчётливо слышали.

— Товарищи офицеры, товарищи курсанты. Напоминаю плановую таблицу. Основная задача — полёты в зону на простой пилотаж и по кругу. Особое внимание — осмотрительности. В воздухе, кроме вас, летают и другие. Головой крутить на триста шестьдесят, и в эфире друг друга не перебивать.

Он остановился, окинув строй тяжёлым взглядом.

— По мерам безопасности. «Птенцам» не передоверять управление. При возникновении особых случаев в полёте действовать согласно Инструкции экипажу…

Пока Сериков заканчивал инструктаж, я вышел из курилки. В этот момент ко мне подошёл один из подчинённых.

— Сан Саныч, разрешите обратиться? — тихо спросил командир одного из звеньев.

— Конечно, Володь. Что случилось?

Владимир был офицером и лётчиком надёжным. На таких держится рутина инструкторской работы. Таким потом до конца жизни звонят бывшие курсанты и говорят «спасибо». Но сейчас он был какой-то взвинченный.

— Личный вопрос. Пять минут, не больше.

— Володь, я уже разрешил. Говори, — спокойно повторил я.

Зыков оглянулся, проверяя нет ли рядом лишних ушей, и понизил голос:

— Сан Саныч, помогите с командиром эскадрильи поговорить. Или сразу с командиром полка. Дело такое… В Школу лётчиков-испытателей во Владимирске набор объявили. Телеграмма пришла. Я рапорт написал, а Скворцов его заворачивает. Даже визировать отказывается.

Я внимательно посмотрел на капитана. Глаза горят, руки, сжимающие чехол с ЗШ, напряжены. Видно, что для него это не блажь, а мечта.