Призраки старого кладбища - Июльская Юлия - Страница 5

Семен явился в кабинет смотрителя с видом приговоренного, идущего на эшафот. Лицо его было бледным, точно саван, глаза упорно смотрели куда-то вдаль. Он, казалось, уже смирился со всем: с увольнением, с позором на кафедре, с крахом своих безумных бархатно-мешочных надежд. Но Петрович не стал его томить.

– Вот мои условия, поэт. Твоя переписка с этой барышней, Вероникой, продолжится. И спешу тебя поздравить – она будет развиваться. Но отныне и впредь каждое твое письмо, каждый подарок проходит через меня. Я – цензор, редактор и художественный руководитель этой… эпистолярной оперы. Ты предоставляешь мне черновик. Я вношу правки. Ты переписываешь на своей старинной бумаге вензелями и монограммами, только потом подкладываешь. Ясно?

Семен поднял на него взгляд, в котором бушевали страх и недоверие.

– Правки? Какие правки? Вы… вы хотите диктовать, что я должен ей писать? В моих любовных признаниях?

– Ну, вообще-то, признаешься в любви не ты, а наш уважаемый Владимир Хутко-Зничка. А так, да, все верно, – холодно подтвердил Альберт Петрович. – Потому что твои романтичные вирши, Семен, при всем их историческом соответствии, несут в себе уж больно неуместный душевный изъян. Но ничего, вместе мы все подправим.

Он видел, как в глазах молодого человека идет борьба. Любовь, страх, амбиции, стыд… Все это клубилось в его взгляде. В конце концов, плечи Семена бессильно опустились. Он кивнул, не в силах выговорить и слова.

– Отлично, – сказал Альберт Петрович. – Жду к обеду первый черновик. А теперь свободен.

Дебютное «отредактированное» письмо было подброшено на следующий же день. Смотритель, совершая обход, издали наблюдал, как Вероника, найдя его, трепетно раскрывает конверт и приступает к чтению. Он ждал улыбки, легкого румянца, может быть, робкого вздоха. Вместо этого он увидел, как ее лицо постепенно застывает, бледнеет. Пальцы, державшие лист, задрожали. Она дочитала, опустила руки и… заплакала. Не истерично, а тихо, безнадежно, как плачут над невозвратимой потерей.

Альберт Петрович, почувствовав неожиданный укол чего-то, очень похожего на совесть, медленно приблизился.

– Вероника, добрый вечер. Что-то случилось? Опять… письмо?

Она кивнула, не поднимая головы, и вытерла щеку тыльной стороной ладони.

– Он… он так несчастен. Он пишет… что его сердце, и без того закованное в вечный лед, разбито. Что его творчество, его любовь – все это погребено под толщей времени и равнодушия. Он слышит наши голоса, но не может ответить. Он так одинок, что даже память о нем зарастает мхом и гадким бурьяном… – Голос ее сорвался. Она показала на окружающие заброшенные могилы. – Володя просит не цветов для себя. Он просит, чтобы здесь стало светло и чисто. Чтобы хоть здесь, среди мертвых, была какая-то красота и порядок. Это же… это же крик души, вы понимаете? Вы чувствуете?

Альберт Петрович понимал. Он понимал, что слушает результат своей собственной, циничной правки. И этот результат, облаченный в поэтическую форму, оказался не только убедительным, но и ранящим. Вот те на!

– Вероника, – осторожно начал он. – Вы же сами говорите – он мертв. Дух, призрак… Может, не стоит так принимать близко к сердцу слова из потустороннего мира?

Она резко подняла на него глаза. Хоть в них и стояли слезы, но горели они ясно.

– А почему нет? – спросила она с вызовом. – Почему нельзя верить в любовь, которая сильнее смерти? Нет-нет, я не сошла с ума, не думайте! – Она встала, сжимая в руке злополучное письмо. – Вы посмотрите вокруг! На живых! Разве они способны на такое? На безумные, прекрасные, самоотверженные поступки? На письма, написанные кровью сердца, а не отправленные в два клика в мессенджере? На рифму и метафору острого ума, а не вирши, состряпанные нейросетью? На подарки, в которые вложена душа, а не только деньги? На свидание, куда идут не потому что одиноко или пора создавать семью, а потому что не пойти – все равно что перестать дышать? Где эта любовь? Я ее не вижу. Она умерла. А здесь… здесь она еще жива. Пусть и в таком странном виде. Чудаковатом, мистическом. Сказочном. Но она – настоящая. Я это чувствую. Знаю.

Она замолчала, переводя дух. Альберт Петрович стоял, ощущая неловкость человека, нечаянно подсмотревшего чужую исповедь. Внутренне он усмехнулся: вот она, ирония. Он, заставивший писать о тоске и одиночестве, теперь слушает, как эта тоска отражается в живом сердце, и отражается даже убедительнее, чем в оригиналах Семена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.