Исповедь жертвы - Массон Дебора - Страница 2

– Обед еще только через полчаса. Может, «Греггс»?

– Ты идешь, ты и выбирай. Я бы не отказался от рогалика.

Я оставил все попытки заставить Робби произнести слово «круассан», даже несмотря на то, что это его стандартное дополнение к двум сосискам в тесте.

Робби фыркает и стряхивает розовые крошки, прилипшие к растрескавшемуся желтому логотипу Бэтмена на его футболке. Я все еще ощущаю приторно-сладкий запах булочки, когда смотрю на этот логотип, и понимаю, что Робби считает, будто эта работа делает его супергероем, – но кто я вообще такой, чтобы разрушать его фантазии?

Так что сегодняшний день пройдет так же, как и любой другой до него. За наблюдением. Некоторые из этих людей значатся в списках хорошо известных нам лиц. Длинном перечне, находящемся всегда под рукой потому, что они стали объектом пристального внимания полиции. С подобными нарушителями правопорядка мы имеем дело изо дня в день. Более того, мы делаем ставки на их выбывание – иногда это происходит потому, что кто-то загремел в тюрьму, иногда потому, что его прибрала к себе смерть. А когда на улицы попадает новый, сомнительный вид наркотика – примерно каждые три года, – вычеркивается много имен. В какой-то момент мы даже начали заключать пари перед началом смены, пытаясь угадать, кто мог умереть за время нашего отсутствия. Потеря некоторых ощутимо расстраивала. Еще бы, ты так погружаешься в их жизнь, как погружаешься в жизнь людей, на которых подписан в социальных сетях, напрочь забывая о том, что конкретно в данном случае ты никогда с ними не общался, да уже и не сможешь. И что, пока они были еще живы, они и понятия не имели о твоем существовании.

И конечно же, наряду с завсегдатаями всегда есть ничем не выделяющиеся середнячки. Серая масса на фоне остальных. Те, кто редко отклоняется от нормы, но порой способные и удивить.

Но что мне по-настоящему нравится в этой работе, сложная она или нет, так это то, что каждое лицо из этой толпы сообщает мне невероятное количество информации, не произнося ни единого слова; каждое движение их тела говорит мне, что они чувствуют. А еще я могу видеть, как они ведут себя, когда думают, что на них никто не смотрит. Я вижу их «спрятанное ото всех». То, что всегда скрывается под маской даже для самых близких.

Вот почему я никогда не понимал парней, которые уходят с этой работы, сетуя на ее однообразие, сухость в глазах и затекшую шею. Что вообще может быть скучного в наблюдении за людьми? В этом редком даре, позволяющем постичь, что движет человечеством? В возможности созерцать повседневную жизнь обывателей, даже не подозревающих, что я где-то рядом? В мире, где знаменитости – это новая аристократия, где слава приходит просто так, буквально ни за что, где реалити-шоу регулярно собирают миллионы телезрителей, чем все эти подражатели интереснее тех, кто сейчас отображается на экране передо мной? Все эти бессмысленные ролики, на которые кликается тысячи раз и ставятся тысячи лайков. За чушью из чьих-то чужих жизней следят миллионы подписчиков. Или, по крайней мере, за той жизнью, которую они хотят показать и в которую они хотят, чтобы ты поверил. Тщательно отредактированную и отфильтрованную.

Но здесь – на этой работе – все настоящее. Реальные люди. В реальной жизни. Без фильтров и каких-либо украшений. Так почему бы не воспользоваться шансом и не понаблюдать? Тем более за деньги.

Стать Всевидящим. Всезнающим. Стремительно преодолевать огромные расстояния без необходимости использовать ноги и транспорт. Бродить среди толпы, быть ее частью. И при всем этом оставаться невидимым.

Я могу менять судьбы одним щелчком тумблера или включением рации. Манипулировать временем, искривлять его. Предотвращать преступления, спасать жизни, защищать людей от самих себя.

Я чувствую на себе взгляд Робби. Я всегда замечаю, когда его внимание приковано ко мне, а не к экранам.

– Я не могу просиживать задницу и терпеть еще полчаса. Ты идешь в «Греггс» или как?

Что ж, даже супергероям нужно есть.

Глава 2

Я выскакиваю через вращающуюся стеклянную дверь колледжа Маришаль на пешеходную улицу, уступив дорогу одному-двум автобусам. На дворе октябрь. Холодный воздух обжигает легкие на вдохе. Совсем скоро эта улица превратится в импровизированную рождественскую ярмарку, манящую забавами и весельем – если, конечно, ты готов расстаться с наличными в своих карманах.

Мои глаза привыкают к свету, пока я иду по Брод-стрит; справа на площади Маришаль возвышаются торговые и офисные здания, а слева – то, в котором располагается мое собственное рабочее место.

Робби не спустит с меня глаз, пока его рогалик не будет благополучно доставлен своему получателю. Я поднимаю глаза на камеру, подмигивающую с фасада «Косты», – маленький черный шарик, который выглядит так, будто на нем надета бейсболка. Большинство людей не знают, что она там. Во всяком случае, на улице не так много народу, чтобы заметить ее, – большинство сидит в кофейне, прижимая к себе кружки в попытках согреться. Я смотрю в камеру, улыбаюсь и показываю Робби средний палец.

Когда я прохожу мимо автобусной остановки возле подпольного паба «Стилл», который сейчас заколочен досками и выставлен на продажу, я вспоминаю – и уже далеко не в первый раз, – как ожидал автобус на этой остановке в детстве. Это было на Хогманай[1], во время одной из самых суровых зим за последние годы. Пальцы рук и ног в шерстяных перчатках и ботинках из искусственной кожи застывали от мороза на обратном пути домой от моей тетки. Мои родители и понятия не имели, что все автобусы остановили из-за гололеда еще несколько часов назад. Они обнимались, а я мерз, пока они грели друг друга. В те времена моя мать все еще любила демонстративно подчеркивать, какое место я занимаю в ее списке приоритетов. А мой отец не видел ничего, кроме моей матери.

Она умерла не в ту ночь, но я часто задаюсь вопросом, уцелела бы она, если бы система видеонаблюдения существовала уже в то время. Если бы кто-то, подобный мне, спас ее, даже не встав со своего стула в темной комнатке и не оторвав глаз от экрана.

Но единственным человеком, которого показала бы камера в этом случае, оказался бы я. Оставленный сидеть у двери, пока отец разделывал мою мать и вешал ее сушиться.

В буквальном смысле.

Он забил ее, разделал и подвесил ее тело на заднем дворе нашей семейной мясной лавки.

Мой дедушка Джо построил эту лавку своими руками, а потом передал моему отцу, который в свою очередь обучил и меня, когда я достаточно подрос. Наверное, маме не следовало позволять ему это делать. Мне было всего восемь. А это слишком ранний возраст, чтобы смотреть, как расчленяют, потрошат и подвешивают животных. Запах крови никогда не выветривался с моих кожи или одежды по-настоящему.

Я работал в мясной лавке после школы, все каникулы и каждую субботу вплоть до моего раннего подросткового возраста. Папа привлекал меня к разделке туш так же, как и к общению с покупателями за прилавком.

Но вряд ли что-то сравнится с тем зрелищем, какое представлял мой отец, раскачивающийся за прилавком взад-вперед, весь покрытый кровью и плачущий. И я говорю «вряд ли» потому, что ничего из этого сам не помню.

В том, чтобы увидеть моего отца, вымазанного кровью, как раз таки не было ничего необычного, но представить его плачущим я не могу, – а я сказал полиции, что он именно плакал. Вероятно, это и заставило меня пойти на задний двор в поисках причины, ведь отец не мог ни смотреть на меня, ни ответить на мои вопросы. Опять же, это мне рассказали потом.

Маму обнаружили подвешенной на крюке. Голой. С блестящим металлическим клином, протыкающим ее кожу под подбородком и торчащим изо рта. Кровь, капающая с нее, уже натекла в лужу. Я, кстати, тоже был весь в крови; копы предположили, что, впав в шок, я, вероятно, обнял ее.

В последующие годы я часто просыпался по ночам. В своих снах я видел ее, висящую на этом крюке. Со временем эти образы начали приходить ко мне и когда я не спал. Я мог увидеть ее перед собой в самые неожиданные моменты, безо всякого предупреждения. Когда шел по улице или пил чай.