На другой стороне шарика - Розанов Вадим Вадимович - Страница 8

Так что, когда через полчаса Вожатый заглянул через плечо Алисы, она заполняла уже 26-й талон, а число жителей в подъездах колебалось от 10 до 15 человек.

– Там еще медики в сторонке свой дом делят, – проинформировал его вездесущий Закон, – им не хватает немного, так что они попросили крайний к больнице дом на соседней улице оставить. Алиска в курсе.

«Ну вот, начались блатные игры, не можем мы без этого», – подумал Вожатый, а Закон продолжал:

– Там умора. Хирург-то один, а они решили ему целую квартиру отдать. Он ни в какую: только комнату, как всем! Так две одинокие врачихи и одна медсестра сразу претензии на остальные две комнаты в его квартире заявили.

– А он?

– А он в полном трансе. Помнишь Ольгу, которая со мной на разведку поехала? Ну, она еще там молоко в фольварке вначале доила? Так вот, он к ней неровно дышит и, похоже, хотел, чтобы свободная комната для нее осталась. Чего делать-то?

– Можешь подойти и передать мою просьбу, чтобы не просто Хирургу, а Главному врачу городской больницы выделили отдельную квартиру. А уж кого он туда пригласит – его дело. Так что иди, а я тут присмотрю.

– Сделаю. И еще просьба. Если встану шерифом, то я бы разместился в доме при околотке и пяток ребят бы там поселил. Там два подъезда, всего восемь квартир. Ну, а ты уж сам в доме при мэрии. Он тоже на восемь квартир. Кстати, квартиры везде одинаковые.

– Иди уж, деятель мэров…

Вожатый оглянулся. Алиса бодро отрапортовала:

– Тридцать талонов. Практически четыреста человек.

«Плюс почти полсотни в фольварке, без малого пара сотен в городе, медики, быры Закона (такое сокращение он придумал для «бодрых ребят» как называл своих помощников Закон, как-то раз произнес вслух, и слово прижилось), да еще сотня детей без родителей в интернате – не так уж и много осталось», – прикинул Вожатый. Народ продолжал понемногу подходить к Алисе, но основная толкучка была у другого грузовика, где завгар формировал экипажи пассажиров грузовиков на завтра. Каким-то чудом он умудрялся держать в уме остатки бензина по всем машинам и уже прикинул, как он распределит завтрашние две бочки. Все же на круг на машину выходило по 75 километров пробега (первый рейс туда и обратно и второй только туда), то есть почти вся дневная норма. Сам он собирался уехать в город вторым рейсом и уже там химичить с дополнительными рейсами. Вожатый был уверен, например, что машина с кунгом дойдет до города на последних литрах. Хорошо еще, что Татьяна прислала из города немного писчей бумаги и несколько карандашей. Так что завгар мог составлять списки пассажиров.

Оторвавшись на минуту от очередных посетителей, он поймал взгляд Вожатого и пояснил:

– Я все списки на два рейса, когда отправимся, Алисе отдам для учета. И ее с собой заберу. Пусть там Татьяне поможет с размещением. А то туфли у нее совсем развалились.

Вернулся Закон.

– Хирург, похоже, все понял. Он тебе по гроб жизни обязан. Хуже то, что и эти три медички, похоже, тоже все сообразили. Так что ты теперь поосторожнее с уколами и вообще…

– Было бы чем и что колоть…

– Да есть там все! Правда, шприцы страхолюдные. Слушай, и еще. А кто у нас в казарме будет жить?

– Давай сначала дойдем, а там разберемся. На казарму надо посмотреть, военных наших собрать, поговорить с ними.

– Это, конечно, правильно, но только тот лейтенант, что у меня в разведке был, туда уже заехал. Как крестьяне их группу из фольварка попросили, они в город и двинули.

– Что, выгнали?!

– Им все дома понадобились в фольварке. А мои были уже сыты этим сельским хозяйством буквально по горло. Переехали с радостью. Так вот лейтенант там теперь своего приятеля с пулеметами ждет. И думаю, к ним еще одинокие вояки подтянутся. Так что ты там, как придешь, вступи в командование. Им это нужно.

Господи, еще и гарнизоном руководить!

Последний день – он трудный самый. Может, и не трудный, но суетливый точно.

Рано выйти не удалось. Передовая группа, которая навострилась быстро сворачивать и разворачивать палатки и привыкла совершать дневной маршрут на автомобилях, теперь распалась на две части: большинству предстояло идти пешком, а меньшинству, включая поваров, ехать в два этапа. Народ суетился, уточняя, что, где и когда. Хорошо помог Хирург – собрал более-менее опытных туристов и одну за другой свернул палатки, на которые, честно говоря, уже и смотреть никому не хотелось, и спрятал их в ближайших кустах. Тем временем быстро покормили первую смену, и машины ушли в первый рейс. Кухни решили цеплять к ним во второй, а иначе половина колонны осталась бы голодной.

Оставшихся «пешеходов» разделили на два эшелона, и первый их них, опять же поев, увел Хирург. Вожатый остался со вторым эшелоном. Он собирался двинуться в путь после того, как грузовики уйдут во второй рейс. Народа оставалось все меньше, но суеты и неразберихи было все больше. Как-то так выходило, что уже в последнюю минуту в уходящие машины брали еще одного, а то и двух пассажиров, и все списки постоянно надо было корректировать. Вожатый чувствовал, что у него развивается маниакальная боязнь забыть или потерять кого-то в этой суете. Он не понимал природы этого явления, но с каждой минутой его все сильнее давило это ощущение. В голове раз за разом всплывала мысль: «От этого все зависит!»

Что зависит, почему? В конце концов, вокруг оставались преимущественно взрослые люди, даже большинство подростков увел за собой Хирург, и оставшиеся явно могли позаботиться о себе сами. Да и кто он им? Что вообще происходит?

С трудом справившись с почти истерическим приступом, он собрал вокруг себя замыкающую группу. Ее никто не создавал специально, но, понаблюдав пару дней на идущим последним Вожатым, вокруг него собралось человек пять разновозрастных мужиков, которые теперь обычно шли рядом с ним. У троих было оружие. На переходах разговорились, и выяснилось, что все они оказались здесь в одиночку, занимались там, дома, делами простыми, никакими особыми организационными или профессиональными навыками не обладают, но вот, может, даже и сами того не понимая, чувство ответственности имели в избытке. Так и нашли себе место, которое определяли так: Вожатый прикрывает всех, а мы – его. И были они сейчас его последним резервом.

– Мужики, – обратился он к ним, – не знаю, в чем дело, но очень важно, чтобы в город попали все. Поэтому просьба: когда будем уходить, проверьте все окрестности, кусты, где туалеты, и вообще все вокруг. Алиса сказала, что в нашем эшелоне осталось 176 человек.

– А если кто помер? – неудачно пошутил парень из молодых.

– Значит, понесем, – вдруг с какой-то мрачной решимостью ответил Вожатый. Мужики переглянулись. В интуицию, чуйку, или как там это еще называется, своего предводителя они верили.

– Сделаем так, – предложил старший из них, – двое на выходе по отдельности считают эшелон, – ох, и понравилось же всем это слово, – а остальные обшарят окрестности. Не сомневайся, сделаем.

– И вообще, глядите… Что-то мне очень неспокойно.

Колонна действительно шла трудно. И устали, и пообносились, в том числе и с обувью особенно, и морально было тяжело – все же больше половины уехали в город на машинах, «а мы тут ноги бьем». Привал сделали всего один и короткий, но самый страх начался, когда, по прикидкам Вожатого, до фольварка оставалось всего два-три километра, и он уже начал ждать грузовик в помощь.

Некоторые из людей вдруг останавливались, садились или ложились на землю и или застывали, не произнося ни слова, или, наоборот, бились в истерике: «Больше не могу! Не пойду! Не хочу!»

Никакой закономерности в происходящем не прослеживалось. Такое происходило как с женщинами, так и с вполне крепкими мужчинами.

Соседи пытались поднять и успокоить страдальцев, те вроде поддавались и шли дальше, некоторые, правда, путали направление и поворачивали назад, но через несколько минут эта напасть обрушивалась на соседа, а из числа переживших истерическую атаку помощники были никакие.