Лето светлячков - Бинчи Мейв - Страница 3

Китти быстро ушла.

Дара и Майкл пошли в мать. Светлые брови Джона Райана достались разве что Эдди. Близнецы были худыми и жилистыми; возможно, Джон тоже был таким в их возрасте. Но Кейт понимала, что детям не досталась и улыбка Джона, который улыбался даже тогда, когда за ним никто не следил. Все Райаны улыбались одинаково. В том числе и свекровь, которая считала Кейт неподходящей женой для своего любимчика. Глаза у Дары и Майкла были такими же темными, большими и серьезными, а взгляд таким же пристальным, как у нее самой. Стоило Кейт увидеть свою фотографию, как она начинала плакать и говорить, что выглядит как ведьма из Беарры или ангел мести. Казалось, ее вечно сжигало какое-то беспокойство. Улыбаться в объектив было выше ее сил.

Никто другой этого не замечал.

Зато все замечали, что близнецы представляют собой красивую пару. Особенно летом, когда загорелые мальчик и девочка в шортах и ярких рубашках уходили далеко от дома, изучая каждый уголок Маунтферна и его окрестностей.

Кейт подумала о том, как поведут себя Дара и Майкл, если она станет их ругать. Они должны были вернуться добрых полчаса назад, чтобы успеть подготовиться к школьному концерту. Придется сдержать досаду, иначе близнецы взбунтуются, откажутся мыться и причесываться, а то и забудут свои роли. Дара должна была читать стихотворение на ирландском языке, а Майкл вместе с мальчиками из монастырской школы петь «Ирландские мелодии» Мура[2].

Молодая учительница мисс Линч относилась к идее концертов с таким энтузиазмом и уделяла их организации столько своего времени, что постепенно каждый житель Маунтферна невольно втянулся в это дело. Обычно монастырские школы для мальчиков и девочек совместных мероприятий не проводили, но старый каноник Моран считал, что один концерт лучше двух, и все соглашались с ним. Так мисс Линч одержала свою первую победу. Концерты проводили в помещении церкви; все участники должны были являться туда нарядно одетыми к пяти часам. Мероприятие начиналось ровно в шесть и обычно заканчивалось к восьми вечера.

Кейт уже почти добралась до Фернскорта. Должно быть, в прежние дни этот дом производил сильное впечатление: трехэтажный, но с очень высокими потолками, широкими окнами и просторными комнатами. Конечно, семья Фернов, несколько поколений которой прожили здесь век с лишним, любила его. Вряд ли кому-нибудь из этих изящных господ приходило в голову, что в один прекрасный день дом превратится в развалины, где будут играть деревенские дети, которых раньше пускали внутрь только с мешками угля или большими кувшинами воды.

Все уже разбежались. В доме оставались только ее близнецы. Что заставило их задержаться? Кейт ощутила досаду. Никакого порядка! Она раздвинула плющ и увидела, что Дара и Майкл сидят на большой поваленной колонне и смотрят в дыры в каменном заборе.

Дети смотрели на то, что происходило вдалеке, и их лица выражали чувство, подозрительно похожее на страх.

Под ними два человека ставили на треноги какие-то приборы, заглядывали в них и делали записи в блокнотах. Потом переставляли треноги и повторяли то же самое.

Кейт остановилась у близнецов за спиной.

– Что это? – шепотом спросил Майкл.

– Теодолиты, – ответила Кейт. – Очень полезное слово для кроссвордов.

– И что они делают? – поинтересовалась Дара.

– Проводят съемку. Определяют уровни. Честно говоря, я сама не слишком в этом разбираюсь.

– Этим теодалистам тут не место, – покраснев от гнева, заявил Майкл. – Мам, скажи им, что это частное владение. Скажи, чтобы они ушли.

– Теодолиты – это приборы. А люди – теодолитчики. Они изучают местность. И Фернскорт – не частное владение. Иначе мы бы не имели права здесь находиться.

– А ты не можешь их спросить, вернутся они снова или будут фотографировать здесь только сегодня? Спроси, мама! – взмолилась Дара. – Ты умеешь задавать людям неудобные вопросы. Пожалуйста!

– В данный момент я могу задать только один неудобный вопрос: я дала вам будильник и велела вернуться в четыре. Сейчас уже половина пятого, а вы все еще здесь. Вот тот неудобный вопрос, который я хочу сегодня задать и получить на него ответ.

Но близнецы не обратили внимания на нетерпение матери; казалось, они ее вовсе не слышали.

– Мы не играли. Просто пытались понять, что они делают… – начала Дара.

– И надеялись, что они уйдут… – закончил Майкл. Близнецы часто договаривали друг за друга.

– Но ничего не поняли…

– И это нам не понравилось.

Кейт взяла их за плечи, заставила вернуться к будильнику и нетронутым сэндвичам и повела к мостику. На другом берегу царила подозрительная суматоха. Эдди и Деклан лежали у края воды и пытались дотянуться до чего-то, плывшего по течению на деревяшке.

Новая служанка Карри беспомощно суетилась, мальчишки кричали, и тут Кейт поняла, что черепаха по кличке Морис устремилась в неизвестность.

– Принесите грабли и большую швабру! – крикнула она. Майкл и Дара побежали их искать, довольные тем, что избавились от мертвой хватки и упреков матери. Восьмилетний Эдди побагровел, понимая, что ему грозит; Деклану было всего шесть, и ему, как маленькому, прощали все.

Кейт выловила черепаху и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего, понесла ее в домик из торфа. На глазах у четверых детей и испуганной Карри она вытерла ее чистым полотенцем и положила в сено. Затем безапелляционным тоном велела Карри пойти на кухню и вымыть Эдди и Деклану руки и лица. Тем временем Майкл и Дара отправятся в ванную и через пять минут до блеска надраят шеи, уши и коленки. Она говорит про шеи, уши и коленки, потому что эти части тела требуют особого внимания, но на всех остальных частях тоже не должно быть ни пятнышка. Это дело потребовало больших усилий, но после тщательного осмотра Майклу и Даре все же позволили отправиться в церковь. Необычно тихие Эдди и Деклан сидели и ждали приговора матери. Может быть, их вообще не пустят на концерт. Не худший вариант. Или отшлепают. Впрочем, едва ли. Если бы их хотели отшлепать, то уже отшлепали бы.

Но такого сурового наказания они не ожидали.

– Все, Эдвард и Деклан, черепахи у вас больше нет. Теперь это моя черепаха. Вы поняли?

Когда Эдди называли Эдвардом, это означало самое худшее.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да, теперь Морис мой. И я могу делать с ним все, что мне нравится. Могу отнести обратно в зоомагазин, где по глупости купила его, подумав, что мои дети способны кого-то любить. Могу съесть. Попросить Карри завтра сварить из него суп.

Дети пришли в ужас.

– А почему нет? – небрежно продолжила Кейт. – Вы пытались утопить Мориса, так почему я не могу его сварить? В конце концов, он всего лишь черепаха.

Глаза Эдди наполнились слезами.

– Ма, мы не пытались его утопить! Просто хотели посмотреть, умеет ли он плавать. А когда увидели, что не очень, то сделали для него плот.

– Спасибо, Эдвард. Ты хочешь сказать, что это был всего лишь несчастный случай по неосторожности?

– Ну да… – Эдди надеялся на прощение, но не был в этом уверен.

– Что ж, раз Морис теперь мой, с ним могут произойти и другие несчастные случаи. Я могу позволить ему упасть в кастрюлю с кипятком или куда-нибудь еще. Впрочем, теперь это вас не касается. Вам запрещается подходить к торфяному домику или к любому другому месту, где он будет находиться.

Деклан заревел:

– Мамочка, не надо варить Мориса! Пожалуйста, не вари мою черепаху!

– Это моя черепаха, – ответила Кейт.

– Ты не имеешь права убивать животных! – разозлился Эдди. – Я все расскажу полицейским. Расскажу сержанту Шихану!

– Пожалуйста. А я расскажу ему, как вы хотели утопить Мориса.

Наступила тишина.

– Не валяйте дурака, – сказала Кейт. – Я не причиню Морису вреда. Но он мой, поэтому играть с ним вы больше не сможете. А сегодня после концерта не получите мороженого у Дейли.

Это было плохо, но могло быть еще хуже. Мальчишки смирились.