Боевая академия: курс-на-падения (СИ) - Мамаева Надежда - Страница 56

Я же воспринимала законы и правила не более чем слова, написанные на бумаге, но формально старалась их придерживаться: раз сказано — нельзя адепткам входить в мужское общежитие — я и не войду… а влезу! Через окно помывочной.

Меня пара плескавшихся в душевых адептов даже не заметили. Я же юркнул мимо, чтобы проскользнуть по коридору, вскрыть дверь комнаты Кернира и очутиться в той. Первым делом, как порядочная гостья, я прибралась: выудила все следилки, амулеты связи и даже одну мышку-прослушку, затаившуюся в норе под кроватью, достала.

Зачарованная животина сама не поняла, что произошло, когда с нее сдернули чары, лишь пискнула и умчалась по своим пискучим делам.

А я, прибравшись, села, а потом и прилегла ждать. Беглый все не шел. И куда он запропастился, когда у него здесь девица томится?

Уже почти задремывала, когда услышала звук ключа в замке. Очнулась, села на кровати, чтобы узреть шагнувшего через порог Кернира с пульсаром наперевес.

— Какого… ты… — выдохнул он, все же сдав зачет по цензурной речи.

С провалами, правда, но сдав!

— Случайно мимо проходила, — я пожала плечами.

— Да мимо нашего вахтера муха без пропуска пролететь боится, поскольку на депортацию и дюжину жалоб ректору нарвется!

— Ну я не через дверь мимо проходила, — уточнила для непонятливых.

— Мимо? — мрачно протянул Беглый, впрочем, плотно закрывая за собой створку.

— Да, мимо, мне стало интересно… у меня, знаешь ли, вообще много интересов в жизни…

— А законные среди них есть? — без обиняков уточнил Беглый.

— Ты сейчас как студенческий заступник или как прокурор интересуешься? — вопросом на вопрос ответила я.

— Ри-и-иса-а-а, — простонал маг.

— Что Риса? — возмутилась на это негодование. — Я, между прочим, у тебя здесь все прибрала, всех жучков-паучков-мышей повывела…

— Может, вымела? — приподняв бровь, уточнил Кернир.

Я выразительно глянула на нетронутый веник. М-да… все же на уборку у нас с Беглым взгляды разнятся.

— Скорее уничтожила, — пояснила и добавила без обиняков: — я знаю о том, кто ты и о тайной канцелярии.

Магу понадобилось несколько ударов сердца, чтобы переварить услышанное. Я думала, после грянет буря, обвинят в том, что шпионю, но…

— Зря ты их убрала, — устало выдохнул Кернир.

— Переживут, поставят новых, — отмахнулась и от проблем, и от укоризненного мужского взгляда разом.

— Они поймут, кто это сделал.

— Возможно, но позже. Зато сейчас мы можем честно поговорить… — произнесла и, увидев, как дернулся кадык Беглого, добавила: — Ну или помолчать, раз у тебя клятва, — с этими словами я поднялась с кровати.

Кто сделал шаг первым — так и не поняла, но спустя миг мы оказались рядом. Глядя глаза в глаза. Кернир держал мои ладони, а казалось — само сердце в своих руках.

— Риса, зачем?

— Затем, что не только ты готов всем рисковать ради кого-то… Вот только зря. Не стоило этой сволочи вчера клясться. Не ради меня. Я тебя не достойна… — слова сорвались с губ. Честные. Горькие. Правдивые. — Ты честный, порядочный, благородный, а я…

— А ты та, кого я люблю! И мне плевать на все остальное…

Я хотела ему рассказать. Все. Без утайки. Впервые быть кристально честной. Потому что любила. Потому что Кернир был достоин правды. Но… Не успела. Беглый поцеловал меня.

Мужские пальцы обхватили мой затылок, губы слились в губы. Жадно. Болезненно. Неистово.

Прогнувшись под этим напором, вцепилась в куртку, так и не определившись, чего больше хочу: прильнуть еще сильнее, вжаться телом в тело или оттолкнуть, остановить, попытаться сказать…

А мысли меж тем все куда-то разбежались, паразитки. Так что думать оказалось решительно нечего. И нечем. Мозг тоже ушел в несознанку.

Беглый меж тем чуть сбавил напор. Зря. Исключительно из чувства мести (ибо нечего сбивать девушку с пути раскаяния на греховный, но такой приятный) куснула Беглого за губу. Не играя, не флиртуя и не дразня, а до боли. Может, даже и крови.

Кернир зашипел сквозь зубы, и его рука, зарывшаяся в мои волосы, сжала их, оттянув назад, так что я запрокинула голову.

В то мгновение, когда наши взгляды встретились, вдруг стало предельно ясно: а катись оно все в пекло! Сегодня я буду честной. С собой, своими чувствами и Керниром. Даже без слов скажу ему всю правду! А она была в том, что я его любила.

Это осознание накрыло меня с головой, а дальше… Понеслось…

Поцелуи, безумные до исступления, когда мы растворялись друг в друге, нежные касания и сорванные одежды. А еще жадность и жажда. Дикая, неутолимая, такая, словно весь мир разорвется в клочья, если мы хоть на миг остановимся.

Хриплое, прерывистое дыхание. Губы. Руки. Снова губы. Пальцы. Кожа к коже. Мы ослепли. Оглохли. Онемели от этих касаний. Словно были созданы лишь для этих мгновений. Для всего того, что творилось здесь и сейчас.

Было жарко. Было горячо. Было невыносимо-прекрасно.

В сумраке, когда ночь сменила день, но еще не полностью воцарилась в новых владениях, когда густые чернильные тени робко и несмело начали затоплять, заполнять, завоевывать собой комнату.

В этом полумраке все чувства казались острее. Кернир, казалось, предчувствовал все мои желания, даже с закрытыми глазами, не видя лица. Да и зачем были вообще глаза, когда были тела. И они говорили между собой на языке страсти, хаоса, беспорядка, рождающего жар и безумие. Без слов. Только горячее дыхание. Стоны. Шорох ткани исподнего, упавшего на пол.

И скольжение, когда мужские пальцы скользят по коже. Сейчас основные мои аморальные (ибо мораль здесь и не ночевала) силы уходили на то, чтобы довольная мина (неужели? наконец-то довела мужика и себя тоже до состояния «щас рванем!» во все стороны и разврат разом) не так сильно вылезала из-под маски серьезности (а то кое-кто точно возомнит о себе). Но справлялась я паршиво. Если точнее — никак. И то, что началось в стиле «покори меня целиком!», вот-вот грозило превратиться в «не тяни, паразит!»

Потому как я вся горела. А еще кусалась, царапалась, кажется, случайно порвала батист мужской рубашки…

Мы спешили, вжимались друг в друга, шептали что-то бессвязное друг другу. Грубость ласк и шелк поцелуев, нежность и первобытная сила. И касания-касания-касания… когда пальцы Кернира скользили по моему телу. Вот они оказались на внутренней поверхности бедра. Поднялись чуть выше. Где туго. Сладко. Жарко.

Скольжение. Мой судорожный вздох и признание, что все для меня впервые. И пальцы, что вцепляются в мужские плечи, оставляя на загорелой коже отметины полумесяцев от впившихся ногтей.

А в следующий миг Кернир подхватывает меня под бедра, мир кружится, опрокидывается… Или это я упала, оказавшись на кровати, ощущая лопатками холод покрывала и грудью — жар мужского тела, оказавшегося сверху. Я обвиваю Беглого ногами, руками, впиваюсь губами в шею. Все. Сегодня ты мой. Никуда не убежишь… И смакую… Кернир проникает медленно и осторожно.

А я доверяюсь, раскрываюсь, отдаюсь в его объятья.

Движения. Тяжелое дыхание. Жар наших тел. И удовольствие, что накрывает волнами. Ощущение близящегося наслаждения. Но перед ним — миг боли, что растекается по телу, сменяется волной неги.

Я ощущаю тяжесть мужского тела и свою наполненность.

Кажется, пульс бьет прямо по нервам. Кернир на миг замирает и после начинает двигаться. И удовольствие растекается по венам. Быстрее. Сильнее. Острее. Ближе. Запредельно близко. Достигая неведомой доселе никогда в жизни точки. Неужели может быть так невесомо-хорошо? Это лучше, чем свободное падение, слаще, чем победа. Это… Единение. Тел и душ. Возвышенная суть греха… такого сладкого и единственно-желанного.

Я выгибаюсь навстречу, плавлюсь воском в мужских руках, когда меня накрывает ошеломляющей эйфорией. Ощущаю, как Кернир наваливается, стонет мне в шею:

— Ри-и-иса.

А я ощущаю опустошение. Упоение. Слабость. Экстаз.

Вот, мать мою, и поговорили…