Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 9

— Пятьсот. — Он помолчал. — Господин Дмитриев, мы штампуем галоши сотнями тысяч пар. Приводные ремни верстами. Шланги, уплотнители, подошвы. Перенастроить пресс-форму, изготовить стальную оснастку, наладить контроль качества для пятисот штук медицинской мелочи, это, откровенно говоря, нерентабельно. Ваш заказ не окупит даже стоимость формы.

Этого я ждал.

— Есть решение комиссии. Метод признан и рекомендован к применению во всех медицинских учреждениях Империи. Вот статья, которая выйдет в ведущем медицинском журнале страны тиражом двенадцать тысяч экземпляров. Ее прочтет каждый земский врач от Архангельска до Тифлиса. Этот метод намного более эффективен, чем традиционные. Он неизбежно пойдет в жизнь.

— Далее, — продолжил я. — Пятьсот штук — это не конечная цифра. Это начало. Подумайте о масштабе. В Империи около двух с половиной тысяч земских больниц. Городские лечебницы. Фабричные околотки. Пожарные части. Полицейские участки. Каждому учреждению нужна минимум одна трубка, а лучше и побольше. Это тысячи изделий только для гражданского рынка.

Утеман поднял глаза от бумаг.

— А военные?

Ну вот. Клюнул.

— Военно-медицинское ведомство, — сказал я. — Идет война. Каждый полковой лазарет, каждый перевязочный пункт, каждый госпитальный транспорт. Если метод войдет в военную инструкцию, а после решения Хирургического общества это вопрос времени, будут нужны десятки тысяч штук. Регулярные поставки. Государственные закупки.

Утеман откинулся на спинку стула и посмотрел на трубку, лежащую на чертеже, уже немного другим взглядом.

— Допустим. — Он постучал пальцем по столу. — Допустим, перспектива есть. Но себестоимость надо снижать. Вот здесь, стенка. У вас три линии. Если сделать две, материала уйдет меньше. И смесь можно взять мягче, дешевле. Первый сорт каучука дорог, а второй даст почти то же самое.

Ну уж нет.

— Франц Францевич, трубка вставляется в рот человеку. Это не рука, которую можно придержать. Если случится тоническое сокращение жевательных мышц, сила укуса взрослого мужчины — до восьмидесяти килограммов на квадратный сантиметр. Если стенка будет тоньше или резина мягче, зубы сплющат трубку, просвет закроется и пациент задохнется. Мертвый пациент, это не рекламация, которую можно списать. Это уголовное дело и газетный скандал.

Я хотел сказать — «скандал с названием вашего завода в заголовке», но не стал этого делать. Будет чересчур. Промышленник и сам все понял.

Утеман в раздумьях постучал пальцем по столу.

— Материал, только эбонит. Толщина стенки, только по чертежу. Я не отступлю ни на линию. Если это условие неприемлемо, прошу меня простить, но я поеду на «ПровОдник» или куда-нибудь еще. Как врач, я не имею права рисковать жизнью людей.

Тишина. Утеман взял трубку со стола, сжал пальцами. Попробовал согнуть. Эбонит не поддался.

— Хорошо. Возможно, вы и правы, — сказал Утеман

Он положил трубку и потянулся к звонку на столе. Вошел клерк.

— Позовите Бауэра.

Клерк вышел. Через несколько минут появился пожилой немец в рабочем халате поверх жилета, с руками, навсегда потемневшими от каучуковой пыли. Утеман протянул ему чертеж.

— Герр Бауэр, посмотрите. Медицинское изделие, эбонит, S-образная форма, фланец по центру. Пресс-форма стальная, двухгнездная. Партия пятьсот штук. Сколько времени уйдет?

Бауэр надел пенсне, повертел чертеж, поднес к свету. Посмотрел на размеры.

— Форму сделаем за пару дней. Потом еще несколько дней, максимум неделя на партию. Материал на складе есть. Для электротехнических пластин брали, осталось.

Утеман кивнул. Бауэр вышел.

— Хорошо. — Утеман сцепил пальцы. — Давайте обсудим условия. Пресс-форма, это наши расходы. Материал и производство тоже. Пятьсот штук пилотной партии. Что вы хотите?

— Пять копеек с каждой трубки.

— Это больше, чем наши обычные условия. Мы оставляем примерно три копейки с такой вещи.

— Франц Францевич, я изобретатель, и я владелец привилегии. Я бы хотел пять копеек. Подумайте о тех десятках тысяч штук для армии. Вам это обойдется в ничтожную долю процента от выручки, а мне позволит продолжать работу, в том числе и над новыми изобретениями, с которыми я потом мог бы снова прийти к вам.

Утеман посмотрел в сторону. Потом раскрыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

— Хорошо, пять копеек. Предварительное соглашение, до подписания формального контракта после выдачи привилегии.

Он писал быстро, крупным разборчивым почерком. Передал мне лист. Я прочел: «Треугольник» берет на себя изготовление пресс-формы и пилотной партии в пятьсот штук. Автору выплачивается поштучное вознаграждение в размере пяти копеек за каждое проданное изделие. Исключительное право производства на территории Российской Империи закрепляется за Товариществом на срок действия привилегии'.

Все вроде чисто. Я поставил подпись. Утеман поставил свою, промокнул, приложил личную печать.

Мы встали одновременно. Он протянул руку. Его глаза потеплели по сравнению с началом встречи. И, как мне показалось, то, что я отстаивал свои права, произвело на него кое-какое впечатление. Зауважал. Вычеркнул из списка полусумасшедших изобретателей, которыми в те годы была так богата петербургская земля.

— Пришлите через два дня инженера для согласования деталей, — сказал Утеман.

— Приеду сам.

Он кивнул. На пороге я немного обернулся. Утеман стоял у окна, держа в руке мою трубку, и рассматривал ее на свет.

…На улице, вдали от проходной было пасмурно и тихо после заводского грохота.

Пятьсот штук. Потом, возможно, тысяча. Потом десять тысяч.

Извозчика пришлось ждать минут пять. Я стоял на набережной Обводного канала, смотрел на темную воду и думал о том, что жизнь потихоньку налаживается. Хотя борьбы и приключений впереди еще хватит через край.

Историческая справка: Франц Францевич Утеман (1868–1925)

Франц Францевич Утеман принадлежал к высшей касте столичной крупной буржуазии. Выходец из Пруссии, он принял российское подданство — шаг, который был не только знаком ассимиляции, но и грамотным коммерческим расчетом, открывавшим беспрепятственный доступ к крупным государственным и военным заказам. Он опирался, помимо прочего, на сплоченную, закрытую и невероятно влиятельную немецкую деловую общину Петербурга, где капиталы скреплялись династическими браками и членством в одних приходах.

Его влияние в столице было грандиозным. Утеман являлся не просто директором, а главным акционером и мозговым центром Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры (знаменитого «Треугольника»). Однако его интересы не ограничивались каучуком. Он заседал в советах директоров обувной фабрики «Скороход», пивоваренного завода «Бавария» и могущественного Петербургского учетного и ссудного банка. В его руках сходились нити от тяжелой промышленности, потребительского рынка и крупного финансового капитала.

В коммерции и на производстве Утеман был воплощением холодной прусской расчетливости. Резиновая мануфактура на Обводном канале, приносившая миллионные барыши, представляла собой тяжелое место работы: испарения бензина, серная пыль, изнуряющий жар вулканизаторов и жесткая система штрафов. Утеман максимизировал прибыль и требовал от людей отдачи, не церемонясь с забастовщиками.

Он мог торговаться за доли копейки, прекрасно зная, что в масштабах многотысячных тиражей эти копейки оборачиваются чистым золотом. Это был настоящий хищник промышленного века, готовый безжалостно давить конкурентов (таких как рижский «ПровОдник») и не терпевший дилетантства в делах.

Парадокс эпохи заключался в том, что беспощадность в бизнесе уживалась в нем с масштабной, искренней благотворительностью. Утеман не видел в этом противоречия: завод обязан приносить сверхприбыль по законам рынка, а истинный христианин обязан делиться богатством по законам совести.