Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 67

Я положил его в лоток. Звякнул о металл.

— Вот ваше железо, — сказал я хозяину. — Само выросло.

Мужик уставился на обломок, потом на свои руки, будто это они виноваты.

Теперь надо было проверить, не осталось ли еще. Я снова взял зонд, прошел канал до дна. Стенки, мягкая ткань, кость в глубине. Чисто. Но в канал затащило бог знает сколько грязи, и эту грязь оттуда надо выгнать всю, до последней крошки.

— Перекись.

Я набрал в шприц перекиси водорода и промыл канал под напором. Из раны пошла розовая пена, зашипела, вынесла с собой темные ниточки, волоконца, крупинки. Раз промыл, другой, третий, пока пена не пошла чистая. Потом снова спирт. Потом я взял ножницы и обрезал края разрезов там, где кожа была размозжена клещами и не годилась. Размятое, нежизнеспособное мясо в такой ране это пища для гнили. Лучше срезать сразу.

Рану я не зашил. Колотую рану, да еще загрязненную, зашивать наглухо нельзя. Под швом, без воздуха, в тепле и крови, гниль разойдется так, что потом придется резать пол-стопы. Я оставил ее открытой, заложил полоску марли, пропитанной йодоформом, рыхло, чтобы отделяемое выходило наружу. Сверху повязка с пенициллиновой мазью — теперь же мы используем ее в больнице.

— Готово, — сказал я мальчишке. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, но дышал ровно. — Самое противное позади.

— Я и не кричал почти, — сказал он.

— Вообще не кричал. Молодец.

Семен шагнул к выходу. Решил, что все.

— Погодите, — сказал я.

— Чего еще? Вынули ведь.

— Вынули. А теперь главное. Гвоздь ржавый, из земли считай. Рана глубокая. После такой бывает болезнь, столбняк. Слыхали?

Хозяин нахмурился. Слыхал, видно.

— Это когда сводит? Челюсти?

— Это когда сводит. Сначала челюсти, потом спину дугой, потом дышать нечем. И умирают почти все, кого прихватит. От такой вот точно ранки и умирают, через неделю-полторы, когда уже и думать про нее забыли. Так вот, чтоб не было, есть прививка. Сыворотка. Ввожу сейчас, под кожу, и риск падает во много раз. Без нее я его не отпущу вас.

— А стоит-то она сколько? — сразу спросил Семен.

Вот оно. Главный вопрос некоторых людей.

— Недорого, — сказал я, потому что объясняться было долго. — Земская. Считайте, даром. Соглашайтесь, хозяин, не то парень вам не на неделю работником стать перестанет, а навсегда.

Подействовало. Мужик засопел и махнул рукой. Да, убытки большие.

Сыворотка у нас была. В таких больницах, как наша, она являлась редкостью, но у нас имелась. Трофимов принес ампулу, я набрал дозу и ввел мальчишке под кожу на животе. Тот терпел молча, после ноги это были пустяки.

— Теперь слушай и запоминай, а лучше Семен пусть запоминает, ты-то забудешь. Повязку не мочить. Ходить поменьше, на ногу не наступать, дня три лучше вообще полежать. Через два дня прийти на перевязку, обязательно. И вот еще. Если вдруг шею станет ломить, или челюсти сводить, или спину, или жевать тяжело, тогда не ждать, не лечиться дома, а сюда тут же, хоть ночью. Понял меня?

— Понял, — сказал мальчишка.

— Семен?

— Да понял, понял. Шея, челюсть, везти. Запомнил.

— Хорошо.

Трофимов выписал ему квитанцию. Хозяин полез за кошельком, долго в нем рылся, выскреб что-то. Мальчишку он повел к выходу, придерживая под локоть. Теперь, когда заплачено, был с ним почти ласков.

В дверях парень обернулся.

— Ваше благородие. А железку-то можно забрать? На память.

Я выудил обломок из лотка, отдал.

— Бери.

Он положил его в карман и захромал в коридор. Трофимов проводил его взглядом и взялся убирать со столика окровавленные тампоны.

— Чудной народ, — сказал он. — Чуть ногу себе не сгноил, а железку на память.

— Дай бог, чтоб только на память, — сказал я и пошел мыть руки.

К часу текучка иссякла. Сторож принес почту. Несколько газет, два аптечных счета и казенный конверт с печатью Фабричной инспекции.

Вот это уже любопытно.

Я вскрыл его ножом для бумаги. Внутри лежал отпечатанный на машинке лист с входящим номером и подписью. Жутко сухим казенным языком сообщалось, что по заявлению представителя городской лечебницы на Тверской улице комиссия произвела осмотр помещений Главной водопроводной станции и опрос служащих. Установлено систематическое нарушение правил эксплуатации топок. Приказ закрывать дымовые задвижки до полного прогорания угля отдавался лично управляющим станцией Себрюковым Аркадием Николаевичем с целью сокращения расхода топлива. Аналогичный случай отравления имел место в минувшем году и оставлен без последствий.

Дальше шло главное.

И оно мне понравилось!

Управляющий станцией Себрюков от должности отстранен. Материалы дела переданы в прокуратуру окружного суда. В отношении Себрюкова возбуждено уголовное преследование по статье о нарушении правил, повлекшем увечье людей.

Отлично.

Не каждый день угрозы прессой и удар кулаком по шкафу дают такой урожай. Помощник инспектора, видно, и впрямь не захотел читать о себе в «Петербургском листке». Себрюков экономил уголь и доэкономился до арестантской роты. Хотя справедливость в этом городе вещь редкая и обыкновенно опаздывающая.

Я показал бумагу Беликову. Он прочел, снял очки, потер переносицу.

— Надо же, — сказал он. — Дошло до суда. Не ожидал, честно говоря. Думал, спустят на тормозах. Как это обычно бывает. А вот и нет, перешибли плетью обух.

— Я тоже не больно надеялся.

— Молодец. — Он надел очки обратно. — Только запомните, Вадим Александрович… Теперь у вас в городском управлении недруги.

— Переживу.

— Переживете. Вы вообще на удивление живучи. — Он усмехнулся. — Идите. И ложитесь сегодня пораньше. Завтра нам с вами и Борисом Михайловичем рано вставать. К принцу не опаздывают.

К принцу. Да, опаздывать будет нехорошо.

Домой я шел пешком. Извозчиков на Тверской хватало, но хотелось проветрить голову.

На Суворовском фонари уже горели. Тучи к вечеру разнесло, что для Петербурга в октябре почти чудо, и небо стояло чистое, темное, с россыпью звезд. Холодно, сухо, тихо. У парадного, на ящике сидел сосед Николай и курил папиросу. Кутался в пальто, воротник поднят.

— Доброго вечера, Вадим Александрович.

— Добрый.

— Какие звезды нынче. Редко их у нас увидишь, — произнес Николай, посмотрев в небо.

Я тоже задрал голову. Звезд и правда было много. Я в них ничего не смыслил, ни одного созвездия назвать не мог, кроме ковша, но смотреть было приятно.

И тут одна сорвалась.

Прочертила небо наискось, коротко, ярко, от зенита куда-то к крышам, и погасла, не долетев. Я едва успел заметить.

Николай вынул папиросу изо рта.

— Видали?

— Видал.

— Падучая. — Он помолчал, глядя туда, где она пропала. — Непонятная она какая-то.

— Что ж непонятного? Звезда упала.

— Да вот непонятно, к чему. Бабка моя, бывало, говорила, надо желание загадывать. А дед наоборот, не к добру это, к покойнику или к другой беде. А учитель в селе нашем сказал, что это вовсе и не звезды, а камни небесные, и гадать тут нечего. Вот и пойми, что делать. То ли желание загадывай, то ли крестись. Странно все, одним словом.

— Может, ни к чему, — сказал я. — Просто камень упал.

— Может, и так. А может, и нет. Поди знай.

Постояли еще немного. Звезды больше не падали. Я пожелал Николаю доброй ночи и пошел к себе.

В комнате было холодно, я опять с утра не закрыл окно. Задвинул раму. Скинул сюртук, повесил на спинку стула. Письмо Ады переложил в ящик стола, к другим бумагам. Сжигать не стал. Зачем. Пусть лежит.

Лег. Долго не засыпал, смотрел в потолок. Думал про завтрашнее. Принц Ольденбургский. Член Императорского дома, генерал, человек, от одного слова которого зависит, поедет ли наш мешок на войну или сгниет в очередной канцелярии. Беликов предупреждал, что нрав у принца бешеный. Накричит, выгонит, через пять минут осыплет милостями, или наоборот.

Ну выгонит так выгонит. Не впервой.