Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 61

— Держим, — сказал я. — Сейчас подействует.

Мы держали. Бальмонт хрипел, ругался, умолял, снова хрипел. Но скоро его движения стали менее резкими и он перестал вырываться. Не потому что успокоился. Лицо его побледнело, потом приобрело зеленоватый оттенок. На лбу выступили крупные капли пота. Он судорожно сглотнул.

— Таз, — сказал я. — Любую посуду. Быстро.

Петр Семенович отпустил поэта и метнулся к столу. Схватил фарфоровую супницу и сунул мне. Вовремя. Бальмонта скрутило.

Апоморфин не снотворное. Он действует на рвотный центр продолговатого мозга, запуская неудержимый рефлекс. Организм переключается на эвакуацию содержимого желудка, и мозгу становится категорически не до галлюцинаций. Вегетативная буря, только направленная не наружу кулаками, а внутрь, на собственное нутро.

Бальмонта выворачивало жестоко. Он стоял на четвереньках над фарфоровой супницей, которая, надо признать, подошла по объему, и его тело сотрясали спазмы. Одна волна, вторая, третья. Между ними он хватал ртом воздух и стонал. Четвертая. Пятая. Желудок давно пуст, но рефлекс не отпускал.

Через несколько минут спазмы стали реже. Бальмонт обмяк и завалился набок. Глаза полузакрыты. Дыхание хриплое, но замедляющееся. Зрачки. Я приподнял ему веко. Зрачок сузился, на свет не реагировал. Пульс: учащенный, но ритмичный. Кожа влажная, горячая.

Все. Нервная система пошла в отключку. Глубокий постинтоксикационный сон, из которого он не выйдет часов двенадцать-шестнадцать. Организм будет восстанавливать то, что хозяин планомерно разрушал абсентом и коньяком.

Мы с Петром Семеновичем перетащили поэта на диван. Уложили на бок, подсунув под голову диванную подушку. На бок, это важно.

— Петр Семенович.

— Да? — Студент стоял бледный, с мокрыми руками, и его самого слегка пошатывало.

— Вы сейчас сядете рядом с ним и будете дежурить. Если его начнет рвать во сне, а это может повториться, вы должны немедленно повернуть его на бок, вот так, и придерживать голову. Если он лежит на спине и начинается рвота, он захлебнется и умрет. Вы поняли?

— П-понял.

— Раз в час проверяйте дыхание. Просто положите руку ему на грудь и убедитесь, что грудная клетка двигается. Если дыхание остановится или станет очень редким, меньше восьми вдохов в минуту, срочно его в больницу.

— Воды ему давать?

— Когда проснется. Не раньше. Сейчас, если вольете ему в рот воду, она попадет в легкие.

Бальмонт лежал на диване и дышал. Сорочка на нем разорвана, волосы мокрые, лицо серое. Под ним были белые вышитые подушки. Рядом на столе стояли пустые бутылки и тарелки с засохшей едой.

Вообще-то сейчас здесь должна звучать поэзия о Египте и звездах, но что-то пошло не так.

В коридоре ждала Ада. Она сидела на стуле у стены, обхватив колени, и при моем появлении вскочила.

— Жив?

— Жив. Спит. Проспит до завтрашнего вечера.

— Что вы ему сделали?

— Укол. Идемте, здесь больше делать нечего.

На лестнице она молчала. На улице тоже. Только когда мы сели в пролетку и тронулись, она спросила:

— Это случается с ним часто?

— Вы лучше знаете его окружение.

— Он пьет. Это все знают. Абсент в основном. Но чтобы вот так…

— Белая горячка случается не от одного запоя. Это результат длительного, систематического отравления мозга алкоголем. Если он не прекратит пить, в следующий раз может быть судорожный припадок, остановка сердца или полноценный психоз, из которого он уже не выйдет.

Ада замолчала и всю дорогу смотрела на проплывающие фонари. Высадил ее у подъезда. Она задержалась на подножке пролетки.

— Вы ведь его не бросите?

Вопрос был задан таким тоном, как будто она просила не за знаменитого поэта, а за бездомную собаку.

— Заеду завтра, — сказал я.

Ночевать я остался у Ады. Так у нас было заведено, и не какому-нибудь Бальмонту с его бесами и концом света нарушать эту приятную традицию наших странных отношений.

На следующее утро я отпросился у Беликова на два часа. Он поинтересовался, зачем, и я не стал обманывать.

— Спасти великого русского поэта от демонов.

— Кого-кого? От демонов?

Я рассказал все, что случилось вчера. Беликов от изумления покрутил головой и махнул рукой — ступай, дескать.

Только сказал:

— Не помню, как Бальмонт выглядит… точно на нашего Тимофея не похож?

— Ну разве что мировоззрением, — ответил я.

Обычно крайне сдержанный Беликов покатился со смеху.

Перед уходом я зашел в аптечный шкаф и взял ампулу хлорэтила. Маленькая стеклянная колба с длинным узким горлышком, запаянным на конце. Внутри прозрачная летучая жидкость. В хирургии хлорэтил применяется как местный анестетик: при распылении он мгновенно испаряется с поверхности кожи, замораживая ее до полной потери чувствительности. Положил ампулу в нагрудный карман.

Заехал за Адой — она просила взять ее сегодня с собой. Ждала одетая и мрачная. Всю дорогу молчала. Только на подъезде к дому Бальмонта спросила:

— Что все-таки будем делать?

— Лечить.

— Он не будет никого слушать.

— Посмотрим.

Дверь открыл Петр Семенович. Вид у него был помятый, он явно не спал всю ночь. Но глаза живые, не панические.

— Проснулся час назад. Пил воду. Сейчас сидит.

— Рвота ночью?

— Два раза. Оба раза я повернул, как вы сказали.

— Хорошо. Вы молодец, Петр Семенович.

Студент слабо улыбнулся.

Бальмонт сидел в кресле в гостиной. Он был в свежей сорочке, видимо, Петр Семенович помог своему кумиру переодеться.

Лицо поэта было серым. Не бледным, а именно серым, как несвежая газетная бумага. Под глазами мешки, темные, набухшие. Губы потрескались и обветрились. Руки лежали на подлокотниках, и пальцы дрожали мелкой непрекращающейся дрожью. Алкогольный тремор. Он будет держаться еще несколько дней.

Бальмонт поднял на меня глаза. Взгляд был мутный, подавленный. Никаких галлюцинаций, никаких демонов Бездны.

— Это вы были вчера, — сказал он. Голос сиплый, севший.

— Я.

— Вы сделали мне укол.

— Сделал.

— Мне сказали, что без укола я бы мог… — Он не договорил. Пальцы дрогнули сильнее, и он спрятал руки, сцепив их на животе.

Ада стояла в дверях и смотрела на него. Бальмонт ее заметил, и серое лицо пошло красными пятнами.

— Ада… Простите. Вы не должны были это видеть.

— Я видела и не такое, Константин Дмитриевич, — ответила Ада спокойно.

Ишь ты. Что это она такое видела и при каких обстоятельствах?

— Петр Семенович, — сказал я. — Пойдите с Адой в соседнюю комнату. Мне нужно поговорить с Константином Дмитриевичем наедине.

Студент кивнул. Ада хотела возразить, но я посмотрел на нее очень мрачно, и она вышла. Дверь закрылась.

Бальмонт сидел в кресле, сгорбившись, и смотрел на свои колени. Сегодня он сломанный человек, раздавленный стыдом и похмельем. Идеальный момент. Такой слабостью грех не воспользоваться. Вот оно, медицинское коварство.

Тимофей — слесарь, и он был на утро таким же. Бальмонт — поэт, интеллектуал, человек с мощным воображением и склонностью к мистицизму. Другой материал. Но механизм тот же.

Подошел к окну и задернул штору. Потом вторую. В комнате стало темно. Единственный источник света, щель между портьерами, бросал узкую полосу на паркет. Глаза Бальмонта расширились в полутьме. Зрачки поплыли, захватывая радужку. Хорошо. Чем шире зрачок, тем глубже воздействие.

Придвинул стул и сел напротив. Бальмонт инстинктивно отпрянул, вжавшись в спинку кресла. Ага, не ожидаешь такого.

— Константин Дмитриевич, — сказал я и понизил голос.

Тон ниже. Темп медленнее. Каждое слово отдельно, с паузой.

— Смотрите мне в глаза. Не отводите взгляд.

Он посмотрел. Мутные, воспаленные глаза, красные сосуды на белках. Удержать взгляд на неподвижной точке в темноте, это простейший способ утомить глазные мышцы и отключить критическое мышление. Через минуту-другую мозг устает фокусироваться и сдается, открывая дорогу к подсознанию. У уставшего, подавленного, обезвоженного человека с алкогольным тремором это происходит быстрее.