Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 56

— Вадим Александрович? Вы слышите?

— Слышу, Петр Августович. Простите. Не ожидал такой скорости.

— Ну, так это же понятно, — Шмидт рассмеялся. — Товар новый, врачи спрашивают. Коммерсанты деньги считать умеют. Вам, к слову, причитается. Двадцать пять рублей согласно договора. Можете уже сегодня заехать в контору, бухгалтерия вас рассчитает.

— Сегодня?

— Разумеется. Мы до шести. Спросите Шмидта или прямо в расчетный отдел. Где контора, вы знаете.

— Знаю. Спасибо, Петр Августович.

— Вам спасибо. Хороший товар. Будем работать.

Повесил трубку. Двадцать пять рублей. За пятьсот штук, по пятаку с трубки. Но это первая партия. Вторая — будет. А торговые дома уже стоят в очереди.

Вот чего я не учел. Думал, что буду сам бегать, уговаривать аптекарей, объяснять фельдшерам. А коммерция работает по-другому. Врачи начали спрашивать, торговые дома почуяли спрос и перехватили товар. Рынок. Нормальный, здоровый, не дикий и не бандитский рынок, который делает за тебя половину работы, если ты дал ему то, что нужно.

Двадцать пять рублей, конечно, немного. Но это начало. Когда пойдут тысячные партии, арифметика изменится. А она пойдет. Потому что «Штоль и Шмит» и «Кёлер» не дураки. Они не стали бы забирать всю партию, если бы не были уверены, что продадут.

Надо отпроситься. На завод съездить и обратно, часа три.

Беликова я нашел в палате.

— Александр Павлович, мне нужно отъехать на два-три часа. По делу с трубками.

— С завода звонили?

— Да. Всю партию раскупили. Пятьсот штук. В тот же день.

— Всю?

— Торговые дома забрали оптом. «Штоль и Шмит» и «Кёлер».

— Хм, — сказал Беликов. — Ну что ж. Поезжайте.

На улице было холодно. Ветер гнал по мостовой мокрые листья. Извозчик попался на углу Тверской, сонный мужик в армяке, с вислоусой рыжей кобылой.

— На Обводный. Завод «Треугольник».

По дороге я думал.

Надо отблагодарить коллег.

Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Они мне помогали. Не за деньги, не из корысти. Беликов дал мне место, прикрыл, позволил работать. Веденский вышел с докладом, дрался с комиссией. На Лебедева всегда и во всем можно положиться. Надо хотя бы устроить нормальный ужин. В хорошем месте.

Не «Палкин». В «Палкине» мы уже были. Что-нибудь другое. «Донон»? Дорого, но даже этих двадцати пяти рублей хватит на четверых. Или «Медведь» на Большой Конюшенной. Там, говорят, кухня отличная и зал просторный. Надо подумать. Не сегодня, конечно.

На проходной я спросил Шмидта, и меня провели по лестнице на второй этаж, мимо шумных цехов, где стоял тяжелый запах горячего каучука. Шмидт оказался небольшим, аккуратно одетым человеком с ухоженными усами и быстрыми глазами. Крепко пожал руку, сразу повел в бухгалтерию.

— Прошу. Вот ваш расчет. Пятьсот единиц, отпускная цена тридцать пять копеек, вам пять копеек за штуку, итого двадцать пять рублей ноль копеек. Распишитесь здесь и здесь.

Бухгалтер, лысый человек в нарукавниках, отсчитал деньги. Две красных десятки и синяя пятерка. Я расписался в ведомости, спрятал деньги во внутренний карман.

— Петр Августович, когда будет готова вторая партия?

— Дней через десять. Заказ уже в производстве. Тоже пятьсот штук.

— Пятьсот?

— Коммерция, Вадим Александрович. Спрос есть, мощности есть, зачем мелочиться? «Штоль и Шмит» уже дали заявку на триста. Остальные двести, думаю, «Кёлер» заберет, а нет, так другие найдутся. Я вам пришлю открытку, когда будет готово.

Еще пятьсот трубок. Это уже серьезно. Пятьдесят рублей роялти. И если дело пойдет дальше… Сколько вообще нужно стране трубок? А может, за границу их еще отправить?

Попрощался со Шмидтом, вышел на улицу. Извозчик ждал у ворот.

— На Невский проспект.

Хотелось немного пройтись. Подышать, подумать. Двадцать пять рублей в кармане, дело пошло.

Извозчик высадил меня, когда я его попросил. Пошел по Невскому в сторону Литейного. Народу было много. Дамы в шляпах, офицеры, студенты, чиновники в шинелях. Газетчик на углу кричал что-то про Маньчжурию.

Шел не торопясь. Мимо кондитерской Вольфа и Беранже, мимо книжного магазина, мимо галантерейной лавки. Ноги сами несли.

Потом я остановился.

Витрина. Огромная, сияющая электрическим светом. Магазин Товарищества «Штоль и Шмит». Хирургические и аптекарские принадлежности.

За стеклом, на красном бархате, была разложена экспозиция. Никелированные зажимы, хирургические ножницы с черными ручками, стетоскопы из эбенового дерева с латунными раструбами. Стеклянные шприцы в бархатных футлярах, каждый в своем гнезде, как ювелирные украшения. Наборы скальпелей, термометры в серебряных оправах. Целый арсенал, выложенный с мастерством опытного витринщика.

А на отдельной подставочке, обтянутой тем же красным бархатом, стояла аккуратная картонная коробочка. Белая, с красивой литографией по крышке. На литографии врач в белом халате склонялся над лежащим больным, приложив трубку ко рту пациента. Рисунок был, конечно, далек от реальности, но выглядел убедительно.

Коробочка была открыта. Внутри, пересыпанная тончайшим белым тальком, покоилась S-образная резиновая трубка с латунным щитком посередине. Моя трубка.

Рядом с коробочкой стояла картонка с изящным типографским шрифтом:

«НОВИНКА! Воздуховодная трубка. Незаменимое средство для возвращения к жизни при удушье и утоплении. Изготовлена из лучшего каучука Т-ва „Треугольник“. Цена: 50 коп.»

Стоял перед витриной минуту. Может, две. Прохожие обтекали меня. Кто-то тоже остановился, посмотрел на витрину, пошел дальше. Никто не знал, что штуковина на красном бархате, между дорогими стетоскопами и серебряными термометрами, родилась в моей голове, была вырезана моими руками из куска каучука на столе, а потом проверена на псе по кличке Рыжик в зале Военно-медицинской академии.

Ладно. Хватит стоять.

Я развернулся и пошел ловить извозчика.

Когда я вернулся в больницу, Семенов был стабилен, дренаж работал, Жена его так и сидела у кровати. Мохов сказал, что ничего эдакого не случилось. Хорошо.

Но голова возвращалась к другому. Нелидов. Барон Михаил Аркадьевич Нелидов. Ключи в ящике стола. Зимний сад.

Трофимов снова заглянул.

— Вадим Александрович, к вам посыльный.

Посыльный стоял у входа. Мальчишка лет четырнадцати, в картузе, с сумкой через плечо. Протянул конверт, обычный, без марки, без обратного адреса. Просто белый конверт с надписью: «Дмитриеву В. А. Лично».

— Кто передал?

— Господин на улице. Сказал, отдать вам в руки.

— Какой господин?

Мальчишка пожал плечами.

— Высокий. В пальто. Больше ничего не сказал.

Дал ему две копейки. Мальчишка убежал.

Вскрыл конверт. Внутри одна записка, написанная ровным, разборчивым почерком. Без подписи.

«Вадим Александрович, Вас будут ждать сегодня в Таврическом саду, у третьей скамейки вдоль аллеи со стороны Кирочной, в пять часов пополудни. Разговор краткий.»

Без подписи. Без объяснений.

И кто же это?

Полиция? Нет. Охранка? Охранка тоже не посылает мальчишек с записками. Те люди? Которые возили меня с завязанными глазами?

Скорее всего, они. Больше некому… наверное. Но тогда зачем записка? Раньше просто приезжали ко времени и забирали. Что-то изменилось.

Или ловушка. Третья скамейка, пять часов. Удобно. Парк, безлюдная аллея в октябре. Помнится, в Тверском саду меня уже хотели застрелить.

Револьвер дома. Сбегать может за ним? Отсюда до дома и обратно в Таврический — час. Успею. Но вообще глупо.

А если не ловушка? Если это действительно те люди и им есть что сказать?

Эх. Надо было таскать револьвер с собой. Да кто ж знал-то!

Ладно. Буду считать Таврический сад местом людным. Даже поздней осенью, даже вечером. Народ, ежась от холода, сидит на скамейках и наблюдает, не начнется ли стрельба. Наверное. И вообще рядом Тверская, рядом лечебница. Если что, орать буду так, что в Кронштадте услышат. Хотя, разумеется, не буду. Орать — это не мое.