Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 47

— Каждый день. Промывка, новая порция мази, чистый бинт.

— Других средств не применяли? Карболку? Иодоформ?

— Только мазь. Промывал раны кипяченой водой.

Зайцев выпрямился.

— Что ж, — сказал он наконец. — Любопытно. Динамика у всех четырех положительная. Но делать выводы рано. Четыре случая, это, знаете ли, небольшая статистика. Собаки молодые, здоровые. У них и без вашей мази могло бы затянуться.

Я промолчал. Он был прав формально. Но мог бы быть и менее категоричен.

— Покажите Рыжика, — сказал Зайцев.

Мы подошли к будке. Рыжик завилял хвостом, увидев нового человека. Зайцев нагнулся и осмотрел ухо. Провел пальцем по зажившей коже. Рыжик дернул ушами, но не от боли, от щекотки.

— Это тот самый раствор бриллиантового зеленого?

— Да. Очищенный от примесей методом перекристаллизации, который вы наблюдали. Нанесен однократно.

Зайцев помолчал. Потрогал ухо еще раз. Рыжик лизнул ему руку.

— Что касается этих четырех, — он кивнул в сторону клеток, — я бы хотел посмотреть еще через неделю. Несколько дней — это скорее начало наблюдения. Возможны рецидивы. Возможно вторичное нагноение.

Пауза.

— А вот с этим, — он показал на Рыжика, — похоже, действительно чисто. Раздражения нет. Воспаления нет. Аллергической реакции нет. Царапина зажила в нормальные сроки. Препарат, по всей видимости, не причинил вреда.

«По всей видимости, не причинил вреда». Для Зайцева это было почти восторженным одобрением. Я кивнул.

— Благодарю.

— Пожалуйста, — сказал Зайцев. — Но это не значит, что я всецело уверен в возможности его применения на людях. Риск все равно есть.

Он развернулся и пошел к зданию. Спина прямая, шаг размеренный. Ни грамма лишнего энтузиазма.

Одна собака. Ну да. Зато какая.

Теперь можно было двигаться дальше. Беликов ждал именно этого, молчаливого признания провизора, что хотя бы зеленка безвредна. С мазью сложнее, там Зайцев будет упираться до последнего. Но зеленка была первым шагом.

В тот же день после обхода я зашел к Беликову.

— Зайцев смотрел. Сказал, что зеленка, по всей видимости, безвредна.

— «По всей видимости». Ну что ж. Для Ивана Павловича это уже много. Начинайте, как мы планировали. С добровольцев. С грамотных. Без расписки ни одного мазка. Пусть пишут, что согласны. Мне только не хватало жалобы, что мы красим людей неизвестной краской.

Короче, берем пациентов с мелкими ранами, ссадинами, неглубокими порезами. Объясняем, что предлагаем обработать новым антисептическим средством. Спрашиваем согласие. Пациент расписывается в специальной бумаге, в которой указано, что он добровольно разрешает использовать экспериментальный препарат. Этакий протокол информированного согласия за полвека до изобретения самого понятия.

Проблема в том, что расписаться может только грамотный. А наша лечебница обслуживала всякую публику, в том числе и самую бедную. Мастеровые, чернорабочие, прислуга. Грамотными были, мягко говоря, не все.

Тем не менее они нашлись очень быстро. Первым добровольцем стал конторский служащий с рассеченной бровью. Он пришел в приемный покой, я осмотрел рану, объяснил, что могу обработать новым средством. Он с сомнением посмотрел на склянку с ярко-зеленой жидкостью, но расписался.

— Щипать будет? — спросил он.

— Немного. Спиртовой раствор.

Я обмакнул тампон и провел по краям раны. Служащий дернулся, но терпел. Зеленка легла ровно, ярким пятном на бледной коже.

— И что теперь?

— Теперь не мочить сутки. Завтра покажетесь.

— А почему зеленая?

— Потому что краситель зеленый, — сказал я. — По улице идти не стесняйтесь, решат, что маляр.

Он хмыкнул и ушел. Второй была горничная из приличного дома, порезавшая руку о разбитый стакан. Порез неглубокий, но длинный. Я обработал, она расписалась аккуратным почерком, как учили в приходской школе. Третий, приказчик из бакалейной лавки, содрал кожу на ладони, таская ящики. Здесь зеленка легла особенно хорошо, ссадина была поверхностная.

За утро набралось пять человек. Пятеро расписавшихся, пятеро обработанных. Начало.

Трофимов, наблюдавший за процессом, заметил:

— Вадим Александрович, они потом в зеркало глянут и решат, что их проклял кто-то. Зеленые, как лешие.

— Главное, чтобы не гноились, — ответил я.

После обеда я нашел Тимофея в мастерской. Он чистил напильником какую-то деталь и насвистывал. С тех пор как я провел с ним сеанс по методу Бехтерева, слесарь не пил. Совсем. Это само по себе было чудом, учитывая, что до того Тимофей уходил в запой каждые две-три недели. Теперь его энергия, не расходуемая на водку, вся шла в работу. Мастерил он с утра до вечера, и руки у него были золотые.

— Тимофей, собирайся. Едем на «Треугольник».

Он отложил напильник, вытер руки. Через двадцать минут мы тряслись на извозчике к Обводному каналу, где стояли корпуса Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры «Треугольник».

Шварц ждал нас в своем кабинете.

Дыхательный мешок лежал перед нами, и это была уже совсем другая вещь, чем наш кустарный прибор из футбольной камеры. Овальный корпус из темно-красной резины, чуть сплюснутый с боков, гладкий, с ровными швами. Он удобно ложился в ладонь, пальцы сами находили правильное положение. Сожми, отпусти, мешок упруго возвращается к прежней форме. Никаких дощечек, никаких пружин снаружи. Пластинчатый предохранительный клапан, штампованные мембраны на вдох и выдох.

Тимофей взял мешок в руки, повертел, сжал несколько раз. Послушал, как щелкает клапан. Одобрительно хмыкнул.

— Не побоюсь сказать, Вадим Александрович, машинка что надо.

Шварц показал и тренажер. Штампованный жестяной цилиндр с промышленной стеклянной трубкой, на которой уже была нанесена шкала. Внутри тот же резиновый пузырь, имитирующий сопротивление легких. Вещь серьезная, фабричная, без следов кустарщины.

— Всё по чертежам, — сказал Шварц. — Клапан срабатывает, когда надо. Я проверял лично шестнадцать раз.

Шестнадцать. Не пятнадцать и не семнадцать. Действительно считал.

Шварц упаковал мешок и тренажер в картонную коробку, проложив стружкой. Я поблагодарил его, мы погрузили коробку в пролетку и поехали обратно.

В больнице я поднялся к Беликову и поставил коробку на стол. Веденский был уже здесь.

Беликов достал мешок, осмотрел, сжал несколько раз. Послушал клапан. Заглянул в патрубок. Посмотрел тренажер. Молча кивнул.

— Хорошая работа. Что мы делаем теперь, перед направлением механизма в Комитет? Правильно, получаем отзыв одного из медицинских светил. Рекомендацию, от которой нельзя будет отмахнуться.

Он снял очки, положил на стол.

— Вадим Александрович, вы знаете, кто такой Иван Петрович Павлов?

Я посмотрел в сторону, чтобы скрыть свое выражение лица.

— Физиолог. Профессор Военно-медицинской академии. Институт экспериментальной медицины.

— Не просто физиолог. Павлов выдвинут на Нобелевскую премию. Объявление будет со дня на день. Если он станет лауреатом, а к тому всё идет, его слово будет весить больше, чем мнение любой комиссии.

Я понимал, куда он ведет. Рекомендация Павлова закроет рот всем Савельевым, Зандерам и Щегловым вместе взятым. Ну, почти.

— Я звонил ему сегодня утром, — продолжил Беликов. — Попросил о встрече. Он сказал, чтобы приезжали сегодня в пять. Лаборатория физиологического отделения. Времени немного, но посмотрит.

— Едем втроем, — сказал Беликов. — Вы, я и Веденский. Борис Михайлович представлял метод, ему и отвечать на вопросы. Но есть одно условие.

— Не спорьте с ним.

— С Веденским? — пошутил я, насмешливо поглядев на него.

Тот усмехнулся.

— С Павловым, — хмыкнул Беликов. — И не перепутайте пожалуйста фамилии. Иван Петрович, как бы это сказать, не из тех, кто терпит возражения. Он может резко оборвать, может накричать, может разобрать вашу ошибку так, что захочется провалиться сквозь пол. Характер тяжелый. Но это не чиновный дурак и не профессор-рутинер. Это человек колоссальной научной дисциплины. Если он скажет «нет», значит, у него есть основания. Выслушайте и не лезьте в бутылку. Особенно вы, Вадим Александрович.