Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 27

Я пошел домой. Пакет за пазухой чуть оттягивал ткань сюртука. Что там может быть? На деньги не похоже. Слишком, повторю, толстый. Книга? Но какая тут может книга⁈ И для книги пакет маловат.

Впрочем, гадать бессмысленно. Через пятнадцать минут узнаю.

Я поднялся к себе. В комнате было тихо, пыль танцевала в столбе света из окна. Положил пакет на стол. Он лежал аккуратный, гладкий, совершенно чужой в этой обстановке. Как предмет из другого мира. Ну, в некотором смысле так и было.

Я достал нож и стал разрезать бумагу. Скоро я понял, почему пакет такой толстенький. Все очень просто! Удивительно просто! Настолько просто, что я заморгал. Там были деньги. Причем много. Безумно много! Две тысячи рублей.

Как я и обещал

Глава 8

Две тысячи рублей.

Я пересчитал банкноты дважды. Крупные, хрусткие. Восемьдесят штук по двадцать пять рублей. Перевязаны банковской лентой. В свертке ничего больше не было, ни записки, ничего. Рахманов все сказал при встрече, а деньги говорили сами за себя.

Я положил пачку на стол и сел рядом. Две тысячи. Годовое жалованье коллежского асессора. Старший врач городской лечебницы вроде Беликова в год зарабатывал меньше. А что касается меня… На столе лежало почти три моих годовых оклада.

Можно было снять приличную квартиру на Литейном или Невском. Не ту дыру, где я жил, а настоящую квартиру в четыре комнаты с ванной и телефоном, рублей за восемьдесят в месяц. Можно купить полную обстановку для нее, мебель красного дерева, ковры, шторы, все. Хороший костюм от портного стоил рублей тридцать-сорок. Обед в ресторане Палкина обходился в три-пять рублей с вином. Билет первого класса до Парижа стоил около ста рублей. Лошадь с пролеткой можно было купить рублей за двести.

Две тысячи рублей. Целое состояние для мещанина без диплома, контрабандой работающего врачом.

Я сложил банкноты обратно, завернул в ту же бумагу и убрал под шкаф. Там лежала какая-то доска, которую я забыл выбросить при вселении, за ней пакет спрятался идеально. Потом сел и начал думать.

Первое. Беликов потратил из своего кармана немалые деньги на мои затеи. Бумага для сотен копий инструкций. Почтовые расходы на рассылку в пятьсот земств. Типографские оттиски статьи, двадцать штук. Праздничный обед в Палкине за весь стол. Материалы на трубки. Это сколько уже набралось? Надо компенсировать.

Вопрос в том, возьмет ли он. Как воспримет. Надо подойти к этому вопросу осторожно. Больше он тратиться на мои изобретения не должен, это очевидно, но как подойти, чтобы вернуть деньги? Может, косвенным образом — оплатить что-то, например, если будут какие-то еще походы в ресторан или сделать подарок. В общем, подумаю.

Второе. Квартира. Моя квартира. Она же лаборатория. Пока что она годилась… но, по хорошему, этого мало. Недостаточно для серьезной работы. Мне нужен нормальный рабочий стол, а не кухонный. Нужны стеллажи. Нужен микроскоп. И не простой, а приличный. Цейссовский — рублей сто пятьдесят. Автоклав для стерилизации, пусть небольшой… сколько же он стоит? Рублей двести наверняка. А есть вообще они небольшие? Пока что не видел. Химическая посуда, реактивы, термометры, прочая мелочь… Это еще рублей на пятьдесят-семьдесят. Окончательный ремонт самой квартиры: побелка, покраска, замена оконных рам, чтобы не дуло зимой. Рублей тридцать-сорок.

Итого на лабораторию и жилье — пятьсот рублей, если считать с запасом.

Третье. Самое важное. Неблагонадежность.

Прошение на имя градоначальника я подал. Отзывы врачей приложены. Рахманов, к сожалению, в отставке и помочь не в силах. Официальный способ мог сработать, а мог и нет. Чиновники не любят отменять решения предшественников.

Возможно, придется искать другой путь. Более рискованный. В Петербурге за деньги делалось почти все. Нужный человек в нужном кабинете мог подшить к делу рапорт, из которого следовало, что проверка не подтвердила оснований для ограничений. Или потерять исходный циркуляр. Или переоформить дело так, что основание для пометки отпадало. Не знаю, сколько это может стоить. Мелкие вопросы решались за двадцать-пятьдесят рублей. Серьезные могли потянуть на триста-пятьсот. А насколько серьезен мой вопрос? Понятия не имею, честно говоря. И кому предложить деньги — тоже. Но не думать об этом нельзя.

Пятьсот на лабораторию и на квартиру. Тысячу на снятие неблагонадежности — думаю, этого хватит. Оставалось пятьсот. Пусть это будет неприкосновенный запас. Мало ли что. Сегодня ты на коне, завтра тебя снова тащат в участок.

Ладно. Деньги подождут, потратить их успею.

Сегодня мне ехать с Адой Заречной на литературный вечер, где будет читать стихи Александр Блок.

Я открыл шкаф. Выбирать было особенно не из чего. Темно-серый сюртук, в котором я ездил к генералу Столбову, висел на деревянных плечиках. Остальная одежда подойдет не слишком. Кстати, надо будет потратиться еще и на одежду. Ситуации, когда надо выглядеть «презентабельно», периодически возникают. Но сегодня с этим проблем нет. Рубашка чистая, воротничок свежий. Ботинки почищены. Для литературного вечера в богемной компании этого достаточно. Там наверняка половина гостей будет одета куда более спокойно, чем я.

Оделся, посмотрел в зеркало. Оно показало меня по частям. Так, зеркало тоже надо купить. Побольше… и чтоб изображение в нем было получше, засмеялся я. Шучу, нормально. Сойдет. Уставший, но на принимающего морфий поэта-символиста не похож. Под глазами тени от недосыпа, но это выглядит скорее интересно, чем измученно. Причесаться — и вообще отлично.

На улице было прохладно, но сухо. Редкий для Петербурга вечер без дождя. Фонари горели желтым, на Суворовском было людно: извозчики, публика, идущая из театров, городовой на перекрестке. Я прошел до угла и стал ловить коляску. Первые две были совсем скверные, облезлые пролетки с тощими лошадьми. Третья оказалась приличной, на резиновом ходу, с кожаным верхом и фонарями. Извозчик был в чистом армяке и картузе.

— Потемкинская улица, дом номер шесть, — сказал я, назвав адрес Ады. — И подождите меня полчаса, поедем дальше.

Извозчик кивнул, я сел. Коляска тронулась, и скоро довезла меня до места.

По правилам приличия мне прислать за Адой кого-нибудь. Швейцара, например. Но такового в ее подъезде не наблюдалось. Так что придется подниматься самому. Впрочем, Ада не похожа на тех, кого смущает подобное нарушение этикета.

Четвертый этаж. Налево. Я позвонил.

Она открыла почти сразу, словно стояла у двери. На ней было узкое платье темно-зеленого бархата. Высокий ворот, длинные рукава. Волосы подняты и заколоты черепаховым гребнем, открывая шею и уши с серьгами из темного камня. На плечах короткая накидка из черного шелка.

Она выглядела совсем иначе, чем в больнице. Там была бледная девушка с испуганными глазами. Здесь стояла молодая женщина, тонкая, прямая, с живым лицом и чуть насмешливым взглядом.

— Вадим Александрович, вы пунктуальны. Это страшно подозрительно.

— Я же врач!

— Тем более подозрительно. Врачи всегда опаздывают. Еще скажите, что у вас хороший почерк!

— У меня каллиграфический почерк!

— Вы меня пугаете, — произнесла Ада, шутливо округлив глаза.

— Как ваша голова? — спросил я.

— Прекрасно. Не болела и не кружилась с тех пор, как я вернулась домой. Думаю, я больше нафантазировала себе страшную травму — со мной иногда такое бывает. Идемте?

Она поправила накидку и вышла, заперев дверь. На лестнице взяла меня под руку, легко и привычно, как старого знакомого. От нее пахло какими-то легкими духами.

В коляске я подумал о том, что подумают у Бартеневой. Кого привела Заречная? Кто этот господин? Публика, вероятно, и не задаст этих вопросов вслух… хотя вполне может. Наверняка начнут шептаться — «новый любовник Заречной». Но если ее это не пугает, то почему должно пугать меня? Да и не думаю, что долго об этом будут говорить. У них все проще. Пришел, значит, свой. Читаешь стихи, тоже свой. Не читаешь, ну ладно, послушай хотя бы сегодня. Это не салон графини, где каждый гость проходит через сито знакомств и рекомендаций.