Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 25

Первый кивнул второму. Тот взял носилки за передние ручки, Прохор за задние. Они пошли к выходу. Первый двигался впереди, открывая двери. Я вышел в коридор следом. Странно, что меня не заставили тащить. Или, когда свой несет, надежнее? Меньше шансов, что уронят?

— Стой здесь, — сказал мне второй.

Я остановился. Стоял в темном коридоре и смотрел, как они несут носилки к выходу. Парадная дверь была открыта. За ней, в темноте двора, стояла коляска. Извозчичья пролетка с поднятым верхом. Лошадь переступала с ноги на ногу. На козлах сидел возница, лица, разумеется, не разглядеть.

Они вынесли носилки во двор. Осторожно перегрузили обожженного в коляску. Как именно, я не видел, было слишком темно. Потом первый забрался в пролетку. Копыта застучали по булыжнику. Коляска выехала за ворота и повернула направо, к Таврической.

Второй бандит тоже пошел к выходу.

— А где врач? — спросил я.

— Какой врач?

— Вы не могли его не видеть. Был врач. Что с ним?

— А, этот. — Он мотнул головой в сторону подвальной лестницы. — Запер его внизу. Велел сидеть тихо. Жив, не беспокойся.

И он вышел за дверь. Тишина. Наверное, его подберут по дороге.

Я постоял. Секунд десять — пятнадцать. Прислушался. Ни шагов, ни голосов. Потом пошел к подвальной лестнице.

Лебедев лежал на спине, на лавке, подложив под голову ладони. Абсолютно спокоен. Дремал, наверное.

— Забрали? — спросил он. Догадался однако, что происходит.

— Забрали.

— Живой?

— Когда выносили, был живой.

Лебедев потер подбородок.

— Непростой парень. Кто бы он ни был, за ним приехали.

— Непонятно это, — сказал я. — Неужели эсеры так дорожат своими людьми? Я думал, они у них расходный материал. То, что приносится ы жертву.

— Да, тут и впрямь что-то нечисто.

Мы поднялись наверх. В коридоре было пусто. Прохор вернулся, стоял у двери приемного покоя, прислонившись к стене. Увидев нас, выпрямился.

— Уехали господа бандиты?

— Уехали… — ответил Прохор. — Только то не бандиты, а бомбисты, думаю. Не похожи они на бандитов.

— Николай Сергеевич, вы в полицию звонили? — спросил я Лебедева.

— Не успел. Я дошел до аппарата, снял трубку. И тут в приемную вошли. Положил трубку обратно, поднял руки. Не бросаться же на револьвер.

— Надо звонить сейчас.

— Именно.

Лебедев прошел в ординаторскую. Я слышал, как он крутит ручку аппарата, как просит соединить с полицейским участком. Изложил суть коротко: доставлен пациент с ожогами криминального характера, предположительно пострадавший при изготовлении взрывного устройства. Группа вооруженных лиц забрала пациента. И добавил от себя, со свойственной иронией — а там решайте сами, приезжать или нет.

Потом повесил трубку и вышел.

— Прохор, — сказал Лебедев. — Ноги в руки. Идешь к Александру Павловичу домой. Помнишь адрес?

— Помню.

— Бегом. Скажешь, в лечебнице происшествие, расскажи коротко, что случилось, пусть идет немедленно. Сейчас к нам заявится полиция.

Прохор надел фуражку и вышел.

Мы остались вдвоем. Лебедев сел на стул в ординаторской и вытянул ноги. Я прислонился к подоконнику. На дворе была темень. Часы показывали двадцать минут второго.

— Кстати, — сказал Лебедев, — ваш разрез они не оценили. А зря. Чистая работа.

— Спасибо, Николай Сергеевич. Утешили.

Он усмехнулся.

Первым пришел городовой. Здоровый мужик в шинели, при шашке. За ним околоточный надзиратель, невысокий, худощавый, с блокнотом. Они поговорили с нами, обошли всю больницу.

Через пятнадцать минут пришел Беликов. Прохор семенил за ним.

— Докладывайте, — сказал Беликов.

Лебедев доложил. Кратко, по существу, без эмоций (а чего теперь волноваться). Привезли парня с ожогом дыхательных путей, Дмитриев ловко проколол ему горло, вставил трубку, то есть спас. Вооруженные люди, револьверы, забрали пациента. Похоже, что готовил бомбу, но что-то пошло не так.

Охранка приехала через полчаса. Трое. Двое в штатском, один в жандармском мундире. Старший, чиновник лет сорока, невысокий, с аккуратными усами, представился ротмистром Шевцовым. Глаза цепкие, внимательные, как у хорька.

Шевцов опросил всех по очереди. Начал с меня.

— Расскажите по порядку, — сказал Шевцов. — С самого начала.

Я рассказал все, что видел и знал.

Шевцов все записывал.

— Опишите пациента. Рост, сложение, волосы.

— Молодой. Лет двадцати. Среднего роста. Худощавый. Волосы темные, черты лица обыкновенные, не присматривался, но на рабочего не похож.

— Так нас не устраивает, — сказал Шевцов. — давайте поподробнее. Какой лоб, нос и прочее. Нам надо узнать, кто это, сами понимаете.

И через несколько минут общими усилиями мы составили словесный портрет.

— Одежда?

— Не рассматривал, но дорогая. Я ее срезал, сейчас в мусоре, если его еще не выбросили.

Шевцов кивнул жандарму. Тот быстро вышел, очевидно, побежал забирать одежду.

— Он что-нибудь говорил? Имя, адрес? Может быть, бредил?

— Он был практически без сознания с момента доставки. Не произнес ни слова. Привез его обычный ночной извозчик. Пожилой, бородатый. Было темно. Он сказал, что подошел к нему этот парень на улице, попросил отвезти в больницу, а по дороге ему становилось все хуже.

Шевцов помолчал.

— Пожалуйста, вспомните все, что имело значение. Это очень важно. Мы уже осмотрели квартиру, где произошел взрыв. Там были химикаты, лабораторное оборудование. Часть взрывчатого вещества сдетонировала. Комната выгорела.

Он развел руками.

— Но никаких документов. Ни в квартире, ни в одежде. Ничего, что указывало бы на личность. Комнату снимал скорее всего по подложному паспорту, хозяйка запомнила только имя, и то, вероятнее всего, вымышленное. Соседи по лестнице не знают ни как его зовут, ни чем он занимался. Говорят, тихий, вежливый.

После опроса остальных Шевцов встал, одернул сюртук.

— Если вспомните что-то еще, любую деталь, сообщите в охранное отделение. На мое имя. Бомбисты забрали своего товарища затем, чтоб мы не узнали, кто он. Случай, говоря вашим медицинским языком, очень нетипичный.

Он положил на стол визитную карточку. Повернулся к Беликову:

— Александр Павлович, я попрошу вас и ваших сотрудников явиться, когда это будет необходимо, для официального допроса следователем после возбуждения уголовного дела.

Беликов кивнул.

Охранка ушла. Городовой остался дежурить у ворот. Околоточный ушел вместе с жандармами.

Беликов стоял в коридоре, сцепив руки за спиной. Лебедев курил у открытого окна. Прохор сидел на скамье у стены и, кажется, дремал.

— Николай Сергеевич, — сказал Беликов, — идите спать. Вадим Александрович, вы тоже. Утром разберемся. Нам с вами в эту историю чересчур лезть не нужно.

После ночного дежурства я добрался до дома к семи утра. Уснул сразу. Без снов, без мыслей, как провалился в яму.

Проснулся от того, что солнце било в глаза. Часы показывали десять. Хорошо хоть не проспал! Полтора часа в запасе, плюс еще на дорогу, чтоб не спешить. Встреча у Лыкова назначена на полдень.

Умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое, но терпимо. Придает лицу серьезности. Наверное.

Графиня перехватила меня на лестнице.

— Вадим Александрович, вы бледный какой-то. Завтракали?

— Не успел, Аграфена Тихоновна.

— Зайдите, я вам каши оставила. Стоит на плите, теплая еще.

Отказываться не имело смысла. Графиня в таких случаях обижалась, а ссориться с хозяйкой дома из-за тарелки каши мог только дурак. Она оказалась гречневая, с маслом. Я съел ее за три минуты, поблагодарил и вышел.

На улице было прохладно. Небо висело высоко и бледно, будто выцветшее. Торопиться не стоило, до окружного суда двадцать минут ходу, а время позволяло. Но ноги сами несли быстрее обычного.

Рахманов. Тот самый чиновник, которого я выдернул из-под бомбы полтора месяца назад. Лыков сказал, что он вернулся из-за границы и хочет встретиться и поблагодарить. Ну ладно, пусть благодарит. Но я шел к нему не за благодарностью, а с надеждой, что человек с его положением может помочь снять проклятый циркуляр о неблагонадежности. Вдруг получится так: один звонок, одно письмо, одна записка нужному человеку, и вся извековская паутина рассыплется.