Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 20

— И что вам ответили?

— Предложили подать Прошение на имя градоначальника. С ходатайством от лиц, готовых поручиться за просителя.

Беликов надел очки и откинулся на стуле.

— Гарантий, повторю, никаких. Прошение может пролежать месяц. Может два, три, четыре. Может быть отклонено без объяснения причин. Но!

Он поднял палец.

— Сейчас у нас есть кое-что, чего не было раньше. Решение комиссии Хирургического общества. Официальный документ, признающий метод. Там стоит ваше имя. А врачи нашей больницы готовы письменно засвидетельствовать вашу роль и вашу благонадежность.

Я начал благодарить, но Беликов меня остановил.

— Не надо, это неуместно. Я, в конце концов, делаю это не из сантиментов, не только из желания восстановить справедливость. Мне нужен врач, а не палатный надзиратель, который притворяется врачом. Эту нелепость я хочу устранить.

— Александр Павлович, я должен вам сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Если я подам это прошение, мое имя появится в канцелярии градоначальства. Бумага пойдет по инстанциям. Кто-то может сопоставить: палатный надзиратель при лечебнице в прошении просит снять неблагонадежность. Баранов может узнать. И что в результате будет?

Беликов кивнул. Он об этом уже явно думал.

— Баранов пока не в курсе. — ответил он. — Формально вы палатный надзиратель, при зачислении на эту должность проверка благонадежности не требуется. Но Баранов опытный чиновник, у него свои каналы, свои знакомства в управе, он любит знать все на свете. Если до него дойдет, что при лечебнице работает человек с отметкой в карточке, он может устроить неприятности. И мне, и вам. Для него бумага важнее людей… и важнее намного.

— Значит, риск.

— Значит, риск, — повторил Беликов. — Причем я не могу гарантировать ни результат прошения, ни тайну. Могу гарантировать только одно: никто из врачей вас не сдаст. Ни Веденский, ни Лебедев, ни Кулагин. За это я ручаюсь.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Решать вам, Вадим Александрович. Я не тороплю. Если хотите, возьмите день на размышление.

Но какой смысл тут размышлять? Да, риск. Теоретически в результате я могу лишиться неформального места врача, которое сейчас занимаю. Но без риска ничего не получится.

— Не нужен день. Я готов.

Беликов кивнул так, будто другого ответа не ждал.

— Тогда будем писать.

Он достал из ящика стола лист хорошей плотной бумаги, второй такой же, и чернильницу с новым пером. Пододвинул мне.

— Прошение пишете вы. От своего имени, на имя градоначальника. Я продиктую. Слова и манера изложения вам наверняка не очень понравятся, но выбора нет. Потом я напишу ходатайство от лечебницы, и каждый из врачей добавит свой отзыв.

Я взял перо. Беликов диктовал, останавливаясь после каждой фразы.

— Его Превосходительству Господину Санкт-Петербургскому Градоначальнику генерал-лейтенанту Дмитрию Фёдоровичу Трепову от мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего в Санкт-Петербурге, Суворовский проспект, д.18, кв. 10, служащего при Городской лечебнице на Тверской улице.

Я писал медленно. Рука не дрожала, но ощущение было странное: будто заполняешь бланк, от которого зависит, выпустят тебя из камеры или нет.

— Покорнейше имею честь довести до сведения Вашего Превосходительства, что я внесен в число лиц, признаваемых неблагонадежными, вследствие обстоятельств, происхождение коих основано на ложных представлениях о моем поведении и образе мыслей.

Формулировка была обтекаемой. Ни имени Извекова, ни слова «незаконно». Беликов объяснил: в таких бумагах не обвиняют и не жалуются. Просят. Упоминать Извекова (или их обоих) не стоит, хотя один и отправился в отставку, а второй вообще под следствием, потому что может получиться что-то вроде «не то он украл, не то у него украли, короче, замешан в краже».

— Я не состоял ни в каких тайных либо противозаконных обществах, не принимал участия в политических собраниях, не распространял запрещенных сочинений и не дозволял себе действий, противных установленному порядку.

— Здесь, — сказал Беликов, — добавьте о работе при лечебнице. И о методе. Коротко, без подробностей. Упомяните военное время и пользу для раненых. Это сейчас действует на чиновников лучше любых рекомендаций.

Я дописал. Беликов прочитал, одобрительно кивнул.

— Хорошо. Теперь заключение.

— Покорнейше прошу Ваше Превосходительство повелеть пересмотреть имеющиеся обо мне сведения и, если признано будет возможным, снять с меня подозрения, препятствующие моей дальнейшей службе и занятиям медицинским делом.

Я поставил подпись и число. Октября двадцатого дня 1904 года. Санкт-Петербург. Потом сделал копию.

Пока чернила сохли, Беликов сел за свой стол и начал писать ходатайство. Перо шло быстро, он явно обдумал текст заранее.

«Удостоверяю, что состоящий при лечебнице Вадим Александрович Дмитриев проявил себя человеком поведения трезвого и к беспорядкам не замеченным. Обнаруживает необыкновенное усердие к медицинскому делу. Предложены и практически испытаны новые способы оказания помощи при угнетении дыхания.»

Сухо, по-канцелярски, без лишнего слова. Так и нужно.

Беликов расписался и промокнул лист.

— Теперь врачи. Я попрошу каждого написать по нескольку строк.

Лебедев зашел через пару минут. Прочитал мое прошение, одобрительно хмыкнул и написал решительно свой отзыв. Не вдаваясь в детали, засвидетельствовал мою порядочность и полезность. Расписался, отодвинул лист.

— Ерунда какая, — сказал он. — Не похожи вы на бомбиста. Ну разве что издалека и в темноте.

Кулагин пришел следом. Немного волновался Долго подбирал слова, один раз что-то ему очень не понравилось, решил переписать. Получилось коротко и сдержанно, но по существу.

Отзыв Веденского оказался самым длинным. Он не удержался от того, чтобы вставить: «В политических разговорах участия не принимает, все время проводит при больнице и в занятиях медицинского свойства». Потом добавил строчку о моей роли в разработке метода реанимации и о спасении отравленных рабочих.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов, просмотрев его текст, — вы бы еще роман написали.

— Пусть знают, — ответил Веденский. — Краткость не всегда сестра таланта.

Получилась стопка из шести листов. Беликов приложил к ним заверенную копию решения комиссии Хирургического общества, которую хранил у себя в столе.

Беликов открыл шкаф, достал конверт и велел написать адрес канцелярии градоначальства как можно более разборчивым почерком.

— Но не бросайте в ящик. Отнесите лично в канцелярию и получите входящий номер на копии. Иначе запросто потеряется.

Я вложил бумаги в конверт, запечатал его.

Семь листов. Четыре врача, которых я знаю почти что пару недель, поставили свои подписи. Каждый из них знает, что это не пустая формальность. Если кто-то наверху решит проверить, почему врачи казенной лечебницы ходатайствуют за неблагонадежного, черт его знает, как это может повернуться. Но шаг сделан.

Я спрятал конверт во внутренний карман и вышел из кабинета.

Ехал на конке. Народу было немного, день будний, середина дня. Кондуктор пробил билет и отвернулся. За окном проплывали вывески, мокрые деревья, городовой на перекрестке.

Здание градоначальства на Гороховой я нашел без труда. Серый трехэтажный дом с колоннами, у парадного входа стоял городовой в длинной шинели. Во дворе несколько извозчичьих пролеток. У ворот курили двое курьеров в форменных фуражках.

Длинный коридор с высоким потолком, крашеные стены. На деревянных скамьях вдоль стены сидели просители. Отставной офицер с Георгием на сюртуке, рядом женщина в черном платье, дальше мужик в новом картузе, видимо, пришел по какому-то дворовому делу. Все молчали. Офицер смотрел в одну точку на стене. Женщина в черном перебирала пальцами край платка.

В конце коридора была дверь с табличкой «Канцелярия». За ней оказалась большая комната с тремя столами. Конторки завалены бумагами, папками, конвертами. У дальней стены шкаф с журналами.