Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 11

Дата, адрес станции, имена пострадавших, ссылка на Устав о промышленном труде. Требование о привлечении администрации станции к ответственности за систематическое нарушение правил безопасности.

Когда я закончил, стопка бумаг на столе была внушительной. Пять скорбных листов, пять актов освидетельствования, техническая записка, заявление. Восемнадцать страниц, исписанных мелким, но чётким почерком.

Я собрал всё в папку и пошёл наверх, к Беликову.

Он уже не стоял у гектографа. Сидел у себя в кабинете, пил чай. Лицо усталое, на пальцах фиолетовые пятна от гектографской краски.

— Готово? — спросил он, увидев папку.

— Готово.

Он прочитал все восемнадцать страниц. Потом снял очки, положил их на стол, потёр переносицу.

— Грамотно составлено. Я подпишу.

Он взял перо и начал подписывать. Каждый акт, каждый скорбный лист. Аккуратно, с полным именем и должностью. Где нужна была печать, он достал из ящика круглую печать лечебницы и приложил, предварительно подышав на неё.

— Заявление я тоже подпишу, — сказал он. — Но вы понимаете, что инспекция не любит таких дел?

— Понимаю.

— Водопроводная станция, казённое учреждение. Там свои связи, свои порядки. Инспектор не захочет ссориться с городским управлением.

— Я знаю.

— Тогда несите. Но будьте внимательны.

На следующее утро я снова оставил лечебницу и поехал в Фабричную инспекцию.

Контора Санкт-Петербургского Фабричного Инспектора располагалась в казённом здании на Забалканском проспекте, в третьем этаже обшарпанного доходного дома, арендованного для государственных нужд. Лестница была узкая, истёртая, с перилами, крашенными в бурый цвет, который уже начал отслаиваться.

Длинный коридор, заставленный по обеим стенам деревянными шкафами. Шкафы были набиты папками так плотно, что дверцы не закрывались. На некоторых папках виднелись бирки с номерами, на большинстве — ничего. Между шкафами стояли стулья, на стульях сидели просители. Двое рабочих в замасленных поддёвках, один с перевязанной рукой. Приказчик в чистом пиджаке и картузе, с толстой папкой на коленях. Старуха в чёрном платке.

Я прошёл мимо них к двери с табличкой «Канцелярия». Внутри было тесно. За высокой конторкой сидел молодой чиновник с жидкими бакенбардами, коллежский регистратор по виду. Перед ним лежала толстая книга входящих. Он что-то записывал, склонив голову набок.

— Мне нужно подать заявление на имя старшего Фабричного Инспектора, — сказал я.

Чиновник поднял глаза.

— По какому делу?

— Массовое отравление рабочих на водопроводной станции. Нарушение правил безопасности.

— Документы?

Я положил на конторку папку. Чиновник раскрыл, посмотрел на первый лист, на печать лечебницы, на подпись Беликова.

— Вы от Городской лечебницы?

— Да.

— Присядьте. Я запишу.

Он записал номер входящего, дату, краткое содержание. Поставил штамп. Протянул мне расписку.

— Ваш документ зарегистрирован. Ответ в установленный срок.

— Мне нужен личный приём у инспектора.

Чиновник посмотрел на меня так, будто я попросил аудиенцию у государя.

— Старший Инспектор не принимает. Можете записаться к помощнику инспектора. Приём по вторникам и четвергам, с двух до четырёх.

Сегодня был четверг. Половина второго.

— Запишите меня на сегодня.

Он вздохнул, открыл другую книгу, записал.

— Ожидайте в коридоре.

Я ждал сорок минут. Один из рабочих ушёл, не дождавшись. Второй рабочий, с перевязанной рукой, сидел терпеливо, уставившись в стену. Старуха в чёрном платке тоже сидела и не шевелилась, только губы иногда двигались. Молилась, видимо.

Без четверти три меня вызвали.

Кабинет помощника инспектора был тесен. Письменный стол, два стула для посетителей, книжные шкафы. На столе бумаги, чернильница, пепельница с окурками. За столом сидел человек лет сорока пяти в вицмундире, застёгнутом на все пуговицы. Худое лицо, залысины, усы щёточкой. Под глазами тёмные круги. Усталый. Надоело ему все, похоже.

— Слушаю вас, — сказал он, мрачно глядя на меня.

— Моя фамилия Дмитриев. Я представляю городскую лечебницу на Тверской улице. Мы подали заявление о массовом отравлении рабочих на Главной водопроводной станции.

Он поднял голову.

— Да, я видел. Канцелярия передала. — Он взял мою папку, которая уже лежала у него на столе. — Пятеро истопников, отравление окисью углерода. Так?

— Так. Двое из пяти поступили в состоянии клинической смерти. Остановка дыхания. Мы их реанимировали новым методом, который сейчас прошел утверждение в Хирургическом обществе Пирогова.

Это его не впечатлило. Он листал папку, бегло просматривая акты.

— Вижу, что документы составлены обстоятельно, — сказал он и закрыл папку. — Однако, господин Дмитриев, должен вам сказать. Отравление угарным газом на производстве, к сожалению, дело нередкое. У нас таких случаев по нескольку в месяц. Истопники, банщики, прачки, ночные сторожа. Закрыли задвижку рано, заснули у печки. Угар, как говорится, дело житейское.

Ах вот как.

— Это не случайность, — сказал я. — Управляющий станцией Себрюков лично отдавал приказ закрывать задвижки до полного прогорания топлива. Ради экономии угля. И подобный случай уже был в прошлом году, на той же станции, по той же причине. Себрюков знал об опасности и ничего не предпринял.

Помощник инспектора откинулся на стуле.

— Знал, не знал… Это рабочие говорят. А управляющий скажет, что никакого приказа не отдавал, что истопники сами решили задвижку закрыть. Вы понимаете, как это выглядит? Слово против слова. А водопроводная станция, между прочим, учреждение городского управления. Там свой инженер есть, свой врач. Мы не можем просто так…

— У вас на столе пять актов медицинского освидетельствования за подписью старшего врача, с печатью лечебницы, — перебил я. — И техническая записка, в которой объяснён механизм отравления. Закрытая задвижка при неостывшей топке, отсутствие вентиляции. Это не слово против слова. Это медицинский документ и физический факт.

— Медицинский документ подтверждает отравление, — ответил он терпеливо, как взрослый объясняет ребёнку. — Но не подтверждает умысел или халатность конкретного лица. Рабочие могли сами…

— Могли. Но не стали бы. Задвижки закрывают по приказу. Истопник не станет перекрывать тягу сам, ему от этого только хуже, он же там работает. И прошлогодний случай это подтверждает. Тот же порядок, тот же результат.

Помощник инспектора помолчал. Потом взял из пепельницы окурок, повертел в пальцах, положил обратно.

— Послушайте, — он понизил голос. — Я понимаю вашу обеспокоенность. Но вы должны понимать и нашу ситуацию. У нас на столе двести сорок дел. Двести сорок. Станция обеспечивает водой половину города. Если мы начнём расследование, управляющий побежит в городскую управу, управа пожалуется еще выше, и через неделю у меня будет выговор за что-нибудь. Вы этого хотите?

Нет. Я хотел другого. Но по-хорошему, видимо, не получится.

— Я вас понял, — сказал я. — Тогда вам следует знать ещё кое-что. Заявление, копии этих документов, актов и скорбных листов, будут направлены в прокуратуру.

— Кроме того, — продолжил я, — городская пресса, по моим сведениям, уже писала об этом случае и ей очень любопытно знать о развитии событий. «Петербургский листок» весьма заинтересован в подобных историях. Статья о том, как управляющий казённой станции травит рабочих, а фабричная инспекция это покрывает, будет читаться прекрасно. Тираж у газеты огромен. Подавать материал они умеют. «Преступная халатность чиновников, покрывающих убийц» — готовый заголовок. И никакое опровержение не спасет, публика любит яркое, а не унылые приписки «все было не так».

Помощник инспектора поморщился и вздохнул. Посмотрел в сторону. А потом, с плохо скрываемой злобой.

— Врач, который ходит по инспекциям и угрожает прессой… Вы понимаете, что я могу вас попросту вывести?