Безликий (ЛП) - Юань Е - Страница 459

Шагая по мостовой, старик внезапно заметил, как туман вокруг начал стремительно густеть. Еще недавно отчетливо видневшаяся вдали башня церковной колокольни медленно, неотвратимо тонула в ядовито-желтом и антрацитово-черном мареве. Даже прохожие, стоило им удалиться шагов на десять, превращались в размытые, призрачные тени.

Колера вмиг захлестнуло пугающее чувство, будто весь мир позабыл о его существовании. Повинуясь инстинкту, он прикрыл рот и нос ладонью.

— Чего это сегодня смог такой смрадный? — тихонько пробурчал он себе под нос, заметно прибавляя шагу.

Один шаг, второй, третий… Колер вдруг почувствовал, как лицо заливает тяжелый жар, а лоб и вовсе словно пылает в огне.

Грудь сковало стальными тисками, в горле запершило, и вскоре каждый вдох начал даваться с мучительным, невыносимым трудом.

«Захворал? Проклятье, я же хотел по-человечески встретить Новый год! А теперь придется спустить все сбережения на знахарей да больницы… Нет, может, обойдется? Завалюсь спать, укутаюсь в свое старое одеяло — и как рукой снимет!» — беззвучно утешал себя старик, пока его голова наливалась всё большим жаром, а мысли безвозвратно мутнели.

Хр-р… Хр-р… Хр-р… Он услышал собственное хриплое, надрывное дыхание. Руки предательски ослабли, и бумажный пакет с ветчиной тяжело шлепнулся на грязные камни.

Старый Колер на одних инстинктах попытался присесть, чтобы подобрать потерю, но ноги подогнулись, и он беспомощно рухнул на мостовую.

Намертво вцепившись пальцами в заветный пакет с мясом, он из последних сил силился подтянуть его поближе к груди.

Ему казалось, что густая, вязкая мокрота комом встала в горле, наглухо перекрыв кислород. Он отчаянно боролся за жизнь, исторгая из груди сиплые звуки, похожие на работу старых кузнечных мехов.

Бух! Сквозь застилающую взор пелену Колер разглядел, как в нескольких шагах от него рухнул еще один прохожий. Бедолага так же мучительно задыхался. Это был мужчина примерно его лет — за пятьдесят, с такой же проседью на висках.

И в это самое мгновение на Колера снизошло пугающее, кристально ясное озарение: он умирает.

Память услужливо воскресила образы жены и детей. Они ушли в точности так же — внезапно подхватили неведомую хворь и сгорели за считанные дни.

Он вспомнил те дни, когда сам валялся в больничной палате. Сосед по койке еще с вечера сыпал шутками и болтал без умолку, а уже на рассвете его хладный труп увозили в морг.

Вспомнились и те приятели-бродяги, с которыми он делил улицу. Пережив зиму, многие из них бесследно исчезали, чтобы потом найтись в виде окоченевших, покрытых инеем трупов под мостами да в подворотнях. А кто-то и вовсе отдавал богу душу от заворота кишок, внезапно дорвавшись до еды.

Всплыли в памяти и времена, когда он еще слыл крепким, уважаемым работягой. Тогда соседи по кварталу тоже мерли как мухи: одних скручивали чудовищные мигрени с судорогами, другие по оплошности срывались в котлы с кипящей сталью, третьи угасали от ломоты в костях и жутких отеков. А кто-то и вовсе замертво падал прямо за станком, не издав ни звука. Целыми партиями, один за другим.

И, наконец, ему вспомнились те горькие, пропитанные безысходностью слова вдрызг пьяного завсегдатая бара, которые он услышал, когда собирал слухи для сыщика:

— Мы, такие как мы — словно соломинки в поле. Стоит ветру лишь дунуть, и мы ложимся на землю. А порой даже ветра не нужно — мы падаем сами по себе…

Ветер подул… Эта мысль яркой вспышкой пронзила угасающее сознание старого Колера.

Одной рукой намертво вцепившись в пакет с ветчиной, он попытался второй нащупать карман своей ветхой куртки, отчаянно силясь выудить ту самую измятую, заветную самокрутку, которую так долго берег на черный день.

Его разум отказывался понимать: с какой стати он, чувствующий себя в кои-то веки вполне здоровым, вдруг подцепил эту смертельную дрянь? Ведь подобный удушливый смог он переживал уже сотни раз.

Ему было невдомек, почему именно сейчас, когда жизнь наконец-то выровнялась, когда впереди замаячил луч надежды и сытости, когда детектив Мориарти выдал ему щедрый аванс, на который он купил вожделенный кусок мяса к Новому году и уже предвкушал его божественный вкус… Почему именно сейчас он должен был вот так рухнуть на эту грязную мостовую?

Дрожащие пальцы Колера всё же выудили измятую сигарету, но сил поднести ее к губам уже не осталось. Его рука безвольно, с тяжелым стуком упала на камни.

Выжав из себя последние, жалкие крохи жизни, он попытался выкрикнуть всё то непонимание и горечь, что скопились в груди, но слабые слова лишь застряли на губах, так и не сорвавшись воплем.

Он сам услышал свои предсмертные слова.

Он слышал, как задает один-единственный вопрос:

— Почему?

…………

На окраине Восточного района, в убогой каморке доходного дома.

Лив бережно повесила на веревку последнюю выстиранную вещь и оставила ее сушиться.

Бросив взгляд за окно, она не смогла определить время: невесть когда сгустившийся, плотный смог наглухо скрыл небосвод.

— В любом случае, еще слишком рано, а вся наша стирка уже закончена… — лицо Лив медленно, неумолимо мрачнело.

Покончить с работой загодя было вовсе не поводом для радости. Это сулило не долгожданный отдых, а кричало лишь об одном: заказов нет, а значит, и денег не будет.

Шумно втянув воздух, прачка повернулась к старшей дочери. Фрейя как раз вытирала натруженные руки, то и дело бросая тоскливые взгляды в сторону соседней комнаты, где лежала ее заветная тетрадка со словами.

— На носу Новый год. Почти все наши заказчики покинули Баклунд и разъехались по курортам. Мы не можем сидеть сложа руки, нужно искать другой заработок.

Бросив эти слова, она направилась к выходу:

— В такие праздники богачи закатывают один пир за другим, и прислуги им вечно не хватает. Вдруг кому-то позарез понадобится судомойка на пару дней? Пойду пообиваю пороги. Фрейя, оставайся дома, а как придет время — сбегай за Дейси. Нам нужны деньги. Да и тем ублюдочным сукиным детям — ворам, головорезам да работорговцам — они нужны не меньше, чтобы кутить в Новый год.

Здесь, в Восточном районе, любая женщина, не пристроенная на фабрику, могла выжить лишь благодаря двум вещам: либо золотым рукам, либо первобытной, бойкой ярости.

Фрейя с готовностью и легкостью отозвалась:

— Хорошо.

Все ее мысли уже витали там, в соседней спальне, где ее ждали крошечный столик и исписанная тетрадь.

Едва Лив потянула за дверную ручку, как внезапно пошатнулась и грузно рухнула на пол.

Кха-кха-кха! Из ее груди вырвался надрывный, лающий кашель. Лицо мгновенно залилось пунцовой краской, а каждый сустав в теле пронзила невыносимая, ломящая боль.

Перепуганная Фрейя пулей бросилась к матери и упала на колени:

— Мама, что с тобой? Мама, что случилось⁈

— Ничего… кха-кха… всё в порядке… — дыхание Лив становилось всё более тяжелым и прерывистым.

— Нет, ты заболела! Ты больна! Я немедленно отведу тебя в больницу! — Фрейя изо всех сил пыталась поднять грузное тело матери.

— Слишком дорого… слишком… дорого… кха… Идем… в бесплатную клинику… в благотворительную… Я потерплю… ничего страшного… — задыхаясь, прохрипела прачка.

По щекам Фрейи покатились горячие слезы, и мир перед глазами стремительно поплыл, застланный пеленой.

И в этот самый миг девушка почувствовала, как ее собственные легкие охватывает всепожирающий огонь. Силы разом покинули ее тело, и она безвольно рухнула вниз, увлекая за собой едва поднявшуюся Лив обратно на грязные доски.

— Фрейя, что с тобой? Кха-кха… ты тоже захворала? — в панике закричала Лив. — Деньги… кха… за шкафом… кха… в дыре в стене! Быстрее… беги в больницу! Найди хорошего… хорошего доктора!

Фрейя отчаянно силилась хоть что-то сказать, но из перехваченного горла не вырвалось ни звука. Ее тускнеющий взгляд скользнул вбок и вверх, зацепившись за приоткрытую дверь соседней комнаты.

Там находилась их общая спальня. Там стояла их двухъярусная кровать, там ждал ее любимый крошечный столик и заветная тетрадка со словами.