Темный Лорд устал. Книга Vlll (СИ) - "Afael" - Страница 9

Моё зрение переключилось. Стены подземелья исчезли. Теперь я видел карту региона с помощью корней из-под земли.

Я чувствовал тепловое пятно зайца, бегущего в пятидесяти километрах отсюда. Слышал, как бьётся сердце перепуганного бойца на дальнем кордоне.

Потянулся дальше и почувствовал тяжелую вибрацию земли. Что-то многочисленное двигалось к моему региону. Я прекрасно знал что это такое. Империя отправила свою армию.

Я дал мысленную установку барьеру: никого не впускать, никого не выпускать без моей визы. Агрессия — поглощение.

А потом открыл глаза.

В полумраке подземелья моя кожа светилась изнутри, наливаясь силой. Я стряхнул с плеча золотистый листок, появившийся из ниоткуда.

И улыбнулся. Сам даже не заметил как рот помимо воли растянулся в удовлетворенной улыбке. Наконец-то я нашел то, что искал.

— Этот регион теперь мой сад, — произнёс я тихо, обращаясь к невидимому врагу. — А в своём саду я сам устанавливаю правила.

Глава 4

Андрей

Во сне он, как всегда, мёрз.

Это было привычное ощущение, впитанное костями за тридцать два года жизни в Каменске. Ноябрь в этом городе означал одно — холод, который заползал в квартиры через щели в рамах и просачивался сквозь тонкие панельные стены. Центральное отопление включали по какому-то загадочному графику, который существовал только в головах городских чиновников и никогда не совпадал с реальной погодой. Шестнадцать градусов в квартире считалось нормой. Четырнадцать — терпимо. Ниже двенадцати — пора жаловаться в управляющую компанию, хотя толку от этого всё равно не было никакого.

Андрей давно выработал систему выживания. Шерстяные носки, которые связала мать ещё лет десять назад и которые он берёг как реликвию. Старый армейский свитер, колючий и вытертый на локтях, но сохраняющий тепло лучше любого модного флиса. Два одеяла — тонкое синтетическое сверху, бабушкино ватное снизу. В таком коконе можно было продержаться до утра, даже когда ветер выл в вентиляции и заставлял дребезжать оконные стёкла.

Город за окном никогда не спал по-настоящему. Даже в три часа ночи Каменск гудел, дышал, скрипел. Низкая вибрация от Горно-Обогатительного Комбината проникала в каждый дом и квартиру. К ней привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать — она становится частью тебя, как собственное сердцебиение. Ложечки в стакане на кухне мелко позвякивали в такт этой вибрации, и Андрей засыпал под этот звук с самого детства.

В пять утра по улице проползал первый трамвай. Древний вагон, помнивший ещё старые времена, издавал на поворотах такой скрежет, будто кто-то резал металл болгаркой. Местные называли его «динозавром» — отчасти за возраст, отчасти за звуки, которые он издавал.

А за стеной каждую ночь кашлял дед Петрович. Сорок лет в шахте оставили его лёгкие похожими на использованный фильтр — силикоз пожирал их изнутри, медленно и неумолимо. Кашель был надрывным, мокрым, иногда переходящим в долгие приступы, когда казалось, что старик сейчас задохнётся. Андрей ненавидел этот звук и одновременно привык к нему. Это был метроном его жизни, доказательство того, что мир ещё существует и он не один в этой бетонной коробке.

Андрей проснулся не от будильника.

И не от холода.

Он проснулся от того, что был мокрым насквозь.

Пот тёк по спине, собираясь в ложбинке позвоночника и впитываясь в простыню. Свитер облепил тело, колючая шерсть превратилась в липкую удавку, которая душила и царапала кожу одновременно. Носки казались раскалёнными кандалами, и ноги внутри них буквально варились в собственном соку.

Андрей резко сел, сбрасывая с себя одеяла. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, как после бега. В голове гудело.

Первая мысль — заболел. Грипп свалил, температура подскочила, сейчас начнётся озноб и все прелести лихорадки. Он потрогал лоб ладонью. Никакого жара и испарины, характерной для болезни.

А в комнате…

В комнате было жарко. По-настоящему жарко. Стояла влажная духота, как в бане, когда кто-то переборщил с паром или как в теплице ботанического сада, куда его водили в детстве на экскурсию.

Андрей стянул свитер через голову и швырнул его в угол. Стало немного легче, но ненамного. Он сидел в одних трусах и майке, и ему всё ещё было жарко. В Каменске. В ноябре. В панельке с вечно холодными батареями.

Что за чертовщина?

Он замер, пытаясь сообразить спросонья, что происходит. И тогда до него дошло.

Тишина.

Вибрации ГОКа не было. Впервые за всю его жизнь комбинат молчал. Ни гула, ни дребезжания, который сопровождал каждую секунду его существования.

Трамвай не скрежетал. Ветер не выл в вентиляции. И, самое страшное, молчал Петрович за стеной.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на духоту. Мозг, заточенный под выживание в депрессивном шахтёрском городке, мгновенно выдал худшие варианты. Война. Газовая атака. Химический выброс с какого-нибудь завода, и все вокруг умерли во сне, а он проснулся последним.

Он встал, пошатываясь, и двинулся к окну. Ноги не слушались, словно тело ещё не до конца проснулось. Половицы под линолеумом скрипнули привычно, и этот знакомый звук немного успокоил.

Стекло было запотевшим изнутри. Конденсат собирался каплями и стекал вниз, оставляя мутные дорожки. Это было неправильно, всё было неправильно — влага конденсируется на холодной поверхности, а значит, снаружи теплее, чем внутри.

Но как это возможно в ноябре?

Андрей вытер стекло майкой. Мокрая ткань размазала влагу, но кое-как расчистила круг для обзора.

Он готовился увидеть привычную картину. Серый двор с лужами, в которых плавает радужная плёнка. Ржавые гаражи, облепленные объявлениями о скупке металла. Уродливые тополя-обрубки, которые каждую осень спиливали до состояния голых палок, и которые каждую весну упрямо выпускали новые ветки, чтобы их снова обрезали. Низкое свинцовое небо, из которого вечно сыпалась то морось, то снежная крупа.

Привычная тоска и безнадёжность. Привычный Каменск.

Он замер с рукой на стекле.

Двора не было.

Вместо него были джунгли.

Андрей стоял у окна и не мог пошевелиться.

Его мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Сигналы поступали, но где-то на полпути к сознанию застревали, упираясь в стену. То, что было за окном, не укладывалось ни в одну из этих категорий.

Ржавый остов автомобиля, который гнил во дворе лет пятнадцать и служил общественным туалетом для местных алкоголиков, превратился в клумбу. Из капота, проржавевшего насквозь, росли папоротники с листьями размером с собаку. Они были неправильного цвета, слишком яркого, как на отфотошопленных картинках из журналов про тропики.

Уродливые тополя-обрубки, которые стояли голыми скелетами ещё вчера вечером, взорвались листвой. Кроны были такими густыми, что полностью заслоняли соседнюю пятиэтажку. Сквозь зелень едва проглядывали серые панели стен, и казалось, что дом тонет в океане листьев, медленно погружаясь в эту невозможную зелень.

Асфальта не существовало. Вместо потрескавшегося покрытия, усеянного лужами и выбоинами, расстилался ковёр из мха. Ярко-зелёный, сочный, похожий на плюш, в который хотелось упасть лицом и лежать так, вдыхая запах земли и влаги.

Детская площадка с ржавыми качелями исчезла под переплетением лиан. Качели ещё угадывались где-то внутри этой массы, но зелень уже поглотила их, превратив в часть себя. Из песочницы, где вместо песка была сплошная грязь, поднималось что-то похожее на куст с ягодами.

Глюки, подумал Андрей. Надышался чего-то в шахте. Или газ в квартиру просочился. Или инсульт, и сейчас он на самом деле лежит на полу, пуская слюни, а это всё предсмертные видения.

Он ущипнул себя за руку. Больно. Ущипнул ещё раз, сильнее. Стало только больнее.

Джунгли за окном никуда не делись.

Андрей развернулся и побежал к входной двери. Он не думал о том, что на нём только трусы и майка, о соседях, не думал вообще ни о чём. Ему нужно было выйти и убедиться, что это реально. Или что это не реально. Сделать что угодно, лишь бы перестать торчать посреди комнаты, как идиот, не понимая, жив он ещё или уже нет.