Милфа для генерала дракона - Юраш Кристина - Страница 9

Неужели…

Я невольно усмехнулся. Уголок губ дрогнул, обнажив зубы в гримасе, далекой от веселья.

Она действительно решила взять мой дом в осаду. Без солдат. Без осадных машин. Без припасов. Одной каретой. Одним упрямством. Одной ненавистью, которая, казалось, питала ее лучше любого хлеба.

Безумная, опасная женщина.

Глава 21. Дракон

Я был уверен, что ночью она уедет. Гордость — топливо быстрогорючее, оно вспыхивает ярко, но сгорает дотла за несколько часов холода и одиночества. Потом я решил, что она уедет утром, когда рассвет покажет всю нелепость ее положения.

Теперь, глядя на эту неподвижную коробку, я понимал, что ошибся. Глубоко, фатально ошибся.

Она не собиралась отступать.

Мне следовало испытывать раздражение. Мне следовало выйти на крыльцо, щелкнуть пальцами, и два лакея вынесли бы эту рухлядь вместе с ее содержимым за ворота. Мне следовало закончить этот фарс, который позорил имя Моравиа.

Но я не сделал ни того, ни другого.

Почему?

Я сам не понимал. Внутри шевельнулось что-то темное, скользкое. Любопытство? Или уважение к врагу, который умеет держать удар?

В дверь тихо постучали. Три коротких удара.

— Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. Грейвс вошел, ступая так, словно боялся потревожить пыль. Его лицо было маской безупречного спокойствия, но глаза выдавали усталость.

— Простите, сэр… — он опустил голову, избегая смотреть на ребенка у меня на руках. — Телега с мукой не может проехать. Кухня запрашивает инструкции. Повар угрожает уволиться, если не получит ингредиенты для завтрака.

Я посмотрел на сына, который уже начал засыпать, убаюканный ритмом моих шагов.

— Пусть мешки перенесут руками.

Грейвс моргнул.

— Всех двадцать, сэр?

— Если потребуется — тридцать. Пусть лакеи и конюх все перетаскают.

Дворецкий замялся. Он явно ожидал приказа убрать препятствие, а не адаптироваться под него.

— Это всё?

— Да, сэр…

Он уже собирался выйти, развернувшись на каблуках, когда я неожиданно для самого себя спросил:

— Она ела?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неуместный. Грейвс замер. Медленно повернул голову. Кажется, этот вопрос удивил его сильнее, чем любой приказ сжечь соседнюю деревню. Он изучающе посмотрел на меня, пытаясь понять, нет ли здесь подвоха.

— Да, сэр, — ответил он осторожно. — Хлеб. Сыр. И холодный чай из термоса, который привез кучер.

Холодный.

Я поморщился. Не потому, что пожалел ее. Нет. Жалость — это слабость, которую я вытравил из себя много лет назад, еще до того, как встретил Лотессу.

Я поморщился, потому что человек, который собирается вести долгую войну, не должен совершать подобных глупостей. Холодная пища замедляет реакцию. Холод пробирается в кости, делая движения вялыми. Если она хочет бороться со мной, ей нужно быть острой, как клинок. А она тупела. Становилась уязвимой.

Это бесило.

Глава 22. Дракон

— Свободны.

Дверь закрылась мягко, тихо, чтобы не пугать малыша.

Я снова посмотрел вниз. Дождь усилился, размывая контуры фигуры, сидящей на ступеньках кареты. Она сидела, закутавшись в шаль, которую, судя по всему, ей привезли позже. Промокшая. Упрямая. Совершенно невозможная.

Я слишком хорошо знаю людей. Я командовал тысячами мужчин. Я видел, как ломаются самые стойкие духи под давлением голода, холода и изоляции. Стоит оставить человека без внимания — и он начинает сомневаться в себе. Еще немного — и он ломается, начиная искать оправдания своему поражению.

Именно поэтому я приказал никому не вмешиваться. Не разговаривать. Не спорить. Не уговаривать. Самое тяжелое наказание — равнодушие. Оно быстро разъедает душу.

Обычно его хватало. Враги сдавались на третий день. Наемники бежали на второй.

Но не сейчас.

Она продолжала сидеть. Будто не замечала ни дождя, ни холода, ни насмешливых взглядов проезжающих мимо экипажей, которые теперь объезжали поместье стороной, превращая нашу жизнь в местную достопримечательность.

Только сейчас я поймал себя на странной, опасной мысли.

Она ведь действительно любит моего сына.

Мальчика.

Если бы ей нужны были деньги, она давно отправилась бы к императору с жалобой на бесправие вдовы. Если бы власть — собрала бы всех своих родственников-аристократов и устроила скандал в свете. Если бы месть — кричала бы под окнами, требуя крови.

Но она просто ждала. Терпела. Страдала. Ради крошечного существа, которое даже не знало ее имени.

Я медленно перевел взгляд на портрет Лотессы, висевший над камином. Художник изобразил ее смеющейся, светлой, невесомой. Идеальной.

«Она была моей дочерью… Я ничего для нее не жалела…»

Голос маркизы эхом отдался в моей голове, накладываясь на воспоминания.

Я закрыл глаза.

Нет.

Не сейчас.

Не вспоминать.

Я слишком хорошо помнил последние месяцы жизни жены. Помнил, как она вздрагивала от звука почты. Помнил бледность, которая сводила ее щеки, когда она читала письма из родового поместья. Помнил страх в ее глазах — не перед болезнью, не перед смертью, а перед чем-то иным. Перед кем-то, кто жил в этих письмах.

Лотесса говорила мне о матери шепотом, словно произнося запретное заклинание. Она рассказывала о контроле, о критике, о том, как любовь матери душит, как корсет, затянутый слишком туго. Она говорила, что маркиза видит в ней не дочь, а проект. Инструмент для восстановления статуса семьи.

И все же...

Перед глазами снова возникла маркиза. Не та, что кричала в зале, искажая лицо маской ненависти. А та, что сидела сейчас внизу. Одинокая. Промокшая до нитки. Продрогшая, но не сломленная.

Ради ребенка.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как внутри напрягается какая-то струна. Что-то в этой женщине не складывалось. Пазл не сходился. Образ тирана, который рисовала Лотесса, не совпадал с образом женщины, готовой гнить в холодной карете ради внука.

И мне это совершенно не нравилось.

Совершенно.

Потому что если она не монстр, то почему она еще не уехала? К чему такие жертвы?

И почему, черт возьми, я чувствовал, что эта война только начинается?

Глава 23

К полудню следующего дня пыль на подъездной дороге успела слежаться, пропитавшись запахом дождя, травы и моего собственного, въевшегося в одежду затхлого горя.

Возле дома генерала Моравиа образовалось настоящее столпотворение. Вернее, возле моей кареты, которая теперь была главной достопримечательностью фешенебельного района. Судя по количеству зевак, особняк постепенно переставал быть его частной собственностью и становился декорацией к моему личному театру абсурда.

Я сидела на жестком сиденье, держа на коленях раскрытый томик стихов, который мне привезли из дома, и делала вид, что читаю. На самом деле я не видела ни строчки. Я наблюдала.

За тем, как лакей в черных ливреях нервно дергает щекой, глядя на толпу. За тем, как кухарка соседнего дома уже в третий раз выносит мусор, явно надеясь услышать сплетню. За лицами аристократок, которые гуляли туда-сюда по улице и теперь останавливались, пряча улыбки за веерами.

И мне это нравилось. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы заглушить тошнотворное чувство собственной беспомощности. Я была костью в горле этого безупречного дома. Я была их проблемой.

Очередной экипаж, запряженный парой вороных, попытался свернуть к воротам. Кучер долго ругался, сплевывая на гравий. Потом развернулся, пытаясь объехать меня по узкой боковой дорожке, где колеса тут же увязли в размокшей после дождя клумбе. Ругательства стали громче и изощреннее.

Я мысленно пожелала ему удачи и перевернула страницу, хотя глаза смотрели в никуда.

И как раз вовремя, потому что звук, с которым к поместью приближался новый экипаж, невозможно было спутать ни с чем. Это был не стук обычных колес по булыжникам. Это был тяжелый, ритмичный, властный лязг, от которого дрожала земля.