Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael" - Страница 5

— А кто внизу горшки кидал? — спросил Сивый, шагавший в строю. — Я со склона видел — четыре штуки, один за другим. Красиво летели, как огненные птицы.

— Кормчий кидал, кто ж ещё, — буркнул Клещ. — Он тут у нас за главного огнемёта. Встал за стеной и метал, а мы рядом молились, чтоб нам на голову не уронил.

— В следующий раз уроню, а то кто-то больно много шутит, — сказал я с ухмылкой.

— Во, вот так и живи с ним в отряде. Чуть что так угрозы! У меня, между прочим, волосы на затылке опалило!

— У тебя на затылке и так ничего не росло, — резонно заметил Бугай.

Мужики заржали, хриплым, рваным смехом с привкусом дыма и крови, но от него делалось легче, потому что когда мужики ржут после боя — значит, живы, значит, вытянули и можно дышать спокойно.

Строй катился к лагерю, добивая раненых. Между делом ватага переговаривалась, и разговор этот был такой, какой бывает только после боя — бестолковый, весёлый и злой одновременно.

— Бурилом, а ты видел, как Сила щит держал? — крикнул Лыко. — Они втроём на него навалились, а он стоит, как бык на ярмарке, только кряхтит!

— Я не кряхтел, — пробасил Сила, шагавший в заднем ряду. — Я дышал.

— Ты так дышал, что у меня за спиной доски трещали!

— Доски трещали от степняков, а не от меня.

— Ну-ну. А кто ревел так, что у меня в ушах до сих пор звенит?

— Это боевой клич, — сказал Сила с достоинством.

— Боевой клич! У нас Бурилом тише орёт!

— Бурилом вообще не орал, — заметил Кузнец. — Молча стоял.

— Я не молча, — возразил Бурилом. — Я матерился. Но тихо, чтобы Кормчий не слышал, а то горшки летающие это такое дело… и вы бы поосторожнее.

Я хмыкнул. Бурилом покосился на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, чего я раньше не замечал.

Строй дошёл до края лагеря. Вернее, до того, что от лагеря осталось. Шатры лежали кучами обгорелого, дымящегося войлока. Телеги стояли голыми скелетами. Земля была чёрная от сажи, и на ней лежали мёртвые — конские туши вперемешку со степняками. Ходить приходилось осторожно.

— Так, братцы, — Бурилом остановил строй. — Лагерь надо прочесать. По двое расходимся, смотрим каждый шатёр, каждую яму. Кто живой из степняков — добиваем. За спиной никого нельзя оставлять. Добычу видите — кричите и место подмечайте, чтобы потом не искать. Пошли.

Ватага разошлась по пепелищу. Вскоре из разных концов лагеря понеслось:

— Тут мешки с овсом! Два, целые, не горелые!

— Сундук окованый, тяжеленный!

— Телега уцелела! С мешками!

— Братцы, тут целый шатёр с барахлом и оружием! Богатенький кто-то жил!

Бурилом стоял посреди пепелища, слушал, кивал. Волк рядом считал, загибая пальцы.

— Богато жили, псы, — сказал Волк. — Серебро будет, к бабке не ходи.

— Будет, — согласился Бурилом. — Но сначала полон. Там люди ждут.

Он посмотрел на меня.

— Идём, Кормчий. Дело не сделано.

К загону шли через пепелище. Колья стояли криво, верёвки провисли — табун вывернул половину из земли. Люди внутри сидели тихо, сбившись в кучу, и смотрели на нас из-за кольев. Они видели мужиков в бусурманских кольчугах, с саблями и топорами, перемазанных кровью. Для них мы были очередной бедой.

Мы подошли ближе. Женщина у края загона прижала к себе ребёнка и отвернулась, пряча лицо. Мужик в колодке попятился, насколько позволяло дерево на шее.

И тут из задних рядов донёсся стариковский, надтреснутый голос.

— Эй! Это кто там⁈ Русичи⁈

Седой костлявый мужик, с разбитым лицом, поднялся на ноги и щурился в нашу сторону, вытягивая шею из колодки.

— Русичи или нет⁈ Отвечайте, ироды, пока я тут с ума не сошёл!

— Свои!!! — гаркнул Бурилом так, что народ вздрогнул. — Русичи! За вами пришли! Уж мог бы и опознать, старый!

Седой мужик смотрел на Бурилома, открывая и закрывая рот. Рядом с ним поднялась молодая женщина, с запёкшейся кровью на лбу, и спросила срывающимся голосом:

— Правда, что ли?

— Правда, девка, — Бурилом шагнул к кольям. — Видишь повязки на руках? Белые? Это наши. Все, кто с белой тряпкой, — свои. Степняков больше нет. Кончились степняки.

Женщина посмотрела на белые повязки и молча заплакала, только плечи затряслись. Рядом с ней заплакала вторая и плач пошёл по загону, как ветер по траве.

— Радим, — позвал Бурилом. — Иди к ним.

Радим перешагнул через повалённый кол.

— Я такой же, как вы, — сказал он. — Полгода на вёслах. Эти мужики вытащили меня. Теперь за вами пришли. Кончилось всё. Слышите? Кончилось.

Седой мужик повернулся к остальным пленным и сказал:

— Видите? Свои. Не врут. Свои пришли.

Загон зашевелился, будто народ оттаивал, все еще не веря в случившееся. Кто-то встал, потянулся к верёвкам. Дети выглядывали из-за материнских спин. Седой мужик попытался шагнуть к нам и не смог, потому что колодка тянула к земле, а ноги затекли.

— Топоры! — крикнул Радим. — Колодки рубите!

Кузнец подошёл к седому, примерился обухом и ударил. Замок хрустнул, колодка раскрылась. Мужик вытянул шею, потрогал её руками и засмеялся, и заплакал одновременно. Сила начал крушить замки на цепях.

— Давай, Сила, давай, — приговаривал Радим рядом с ним, дожидаясь своей очереди. — Бей, родной.

Лыко рубил верёвки. Клещ с Бугаём поднимали тех, кто не мог встать, волокли в сторону, усаживали.

— Бурилом, — позвал я. — Надо организоваться. Половина мужиков пусть полон разбирает, поит, кормит чем есть. Вторая половина — лагерь обирает. Жратву, воду, одежду — всё к берегу стаскивать надо. Потом разберёмся, как их забирать.

Бурилом посмотрел на меня, хмыкнул:

— Все неприятностей ждешь, Ярик?— Жду, Атаман. Мы на дороге их стоим, сам понимаешь. А ну кто на огонек заглянет пока возимся?

— Верно. Волк! Бери десяток. Сначала дозоры поставь, а потом шерстите лагерь! Всё, что целое — к воде! Радим, ты с остальными на людях! Воду, еду тащите! Кто не ходит — на руках несите!

Мужики разделились. Одни пошли обратно на пепелище — шерстить уцелевшие шатры, вскрывать сундуки. Другие остались у загона.

Радим ходил среди пленных. Присаживался, заглядывал в глаза, трогал за плечо. Кому-то подавал ковш с водой.

Дело закипело. Бывшие пленники потихоньку приходили в себя. Те, у кого силы были, стали помогать нашим бойцам обихаживать остальных.

Бес стоял в стороне, привалившись к обгорелому колу. Смотрел на людей, которых расковывали.

— Ярик, — сказал он тихо, когда я проходил мимо. — Оно того стоило.

— Знаю, Бес.

— Хорошо.

Я прикинул расклад в голове и решил, что надо все же поискать одного болтуна, который наверняка не успел к Щукарю уйти. Ну вот чуял я, что не ушёл этот засранец. Не знаю уж почему.

— Бес. Рыжий. Пошли.

— Куда? — спросил Бес.

— Гнуса искать. Кажется мне, что где-то здесь этот засранец.

Бес посмотрел на меня. Рыжий поднялся с мешка, на котором сидел, подхватил самострел. Мы пошли через пепелище к дальнему краю лощины, туда, где стоял табун.

Земля была перепахана копытами в сплошное месиво. Табун проошелся тут знатно и не один раз. Гнус свое сделал.

— Вон место выбито в земле, видите? — Бес остановился у пятака, перерытого взрывом горшка. — Вот сюда Гнус кинул. Прямо в середину.

Вокруг места взрыва лежали конские туши, побитые железом. Земля обгорела и ещё дымилась.

— Гнус! — крикнул я. — Гнус, ты где⁈

Тишина. Потрескивание углей. Фырканье лошади где-то в стороне.

— Гнус!!!

Ничего.

Бес посмотрел на меня. В его взгляде я уловил мысль, что Гнус не откликнется, потому что откликаться некому. На пару мгновений Бес точно подумал, что балагур лежит где-то тут, в грязи, затоптанный конями, и мы его найдём, когда будет уже поздно.

— Он живучий, — сказал я. — Так что не хороните раньше времени. Может, к Щукарю ушёл, а мне только кажется. Давай искать.

Пошли дальше, перешагивая через туши, заглядывая в ямы и канавы. Рыжий шёл молча и внимательно смотрел под ноги.