Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael" - Страница 48

— Тут я, — отозвался Бес.

— Бери троих, обойдите корчму понизу, с тыла. Глядите за сваями да за берегом — мало ли кто из них в воду плюхнется не там, где мы ждём. Кто вынырнет — встречайте. Чтоб ни одна гнида на берег живой не выползла.

Бес кивнул, без обычной своей ухмылки.

— И последнее. — Я выпрямился. — У причалов стоит десятник со своими людьми — это на эту ночь наши, чужих они завернут, нас пропустят. Лезть к ним без нужды не смейте, под ногами не путайтесь. А чтоб с ними была связь…

У самой двери пристроился Карасик и не сводил с меня глаз — боялся, видимо, что про него забудут и не дадут дела.

— Карасик. — Я кивнул ему. Пацан вскинулся, будто его кипятком ошпарили. — Тебе поручаю важное дело. Будешь при мне связным.

— Я? — Он привстал.

— Ты. Сядешь на бережку, поодаль от свалки. Гляди в оба. Чуть что не так — чужие набегут, заваруха пойдёт не туда — летишь со всех ног и докладываешь десятнику.

— А чего ж я не с ватагой? — буркнул он, насупившись. — Не в корчму? Я ж не трус.

— Знаю, что не трус, — сказал я прямо, без всякого сюсюканья, потому что мальчишку этим только обидишь. — Оттого и не пущу тебя в ту резню. В корчме будет тесно от железа, там и взрослые лягут, кто зазеваться. А связной — это тебе не подачка, Карасик. Связной — глаза и ноги всего дела. Всего учесть невозможно, а если Зубовы кто не в корчме подойдут? Да мало ли как дело пойти может. Понял? Я тебе спину доверяю.

Он посмотрел на меня — и насупленность сошла с лица. Выпрямился, кивнул совсем по-взрослому.

— Понял, Кормчий. Не подведу.

— Знаю, что не подведёшь.

Я обвёл их всех взглядом.

— Как придем на место вяжите себе белые шёлковые ленты как против степняков вязали, чтобы своих не зашибить. Зуба и всю его свору бьём поголовно, кто не наш — тот не жилец. Огня не жечь — десятник предупредил, да и сами на тех сваях изжаримся. — Я выпрямился во весь рост. — Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда оружие под полы — и пятёрками, врозь, к причалам, чтоб со стороны не банда шла, а так, припозднились мужики. Бугай, твоя пятёрка первой. Пошли.

Волк подошёл, встал рядом, поигрывая топором, и глядел, как ватага утекает в ночь.

— Складно мы их выучили, Кормчий, — сказал он негромко. — Год назад они б за такое дело передрались, кто первым в дверь полезет. А нынче — как один кулак.

— Кулак и есть, — сказал я. — Осталось ударить.

Мы вышли в ночь последними.

Под сваи мы завели лодку без единого всплеска.

Волк греб с кормы, я подгребал с носа, и мы вдвоём, едва шевеля вёслами, протолкнули узкий челн в чёрный лес свай под брюхом «Бочки». Тут было тесно и сыро, пахло гнилью, тиной, старым деревом. Над головой, в полусажени, нависал настил корчмы, и сквозь щели меж половиц сочился вниз мутный свет да сыпалась труха.

А над настилом гуляли. Топот, рёв, нестройная песня, грохот кулака по столу — вся «Бочка» ходила ходуном над нашими головами. Каждый удар пьяной пляски отдавался в сваях дрожью. Зуб со сворой веселился, не чуя, что веселится в последний раз.

Лаз я нашёл сразу. В дальнем углу настила, прямо над водой, темнел квадрат потайной доски, пригнанной хитро, заподлицо. Туда я и подвёл лодку, под самую дыру, замер. Волк сидел напротив. В темноте я различал только блеск его глаз да светлую полосу топорища поперёк колен. Ждать он не умел — порода не та.

— Ну что, начинаем? — выдохнул он чуть слышно.

— Давай, командуй, — шепнул я.

Он оскалился, набрал воздуху и ухнул филином. Над водой такой крик дело обычное, на него никто из пьяных и ухом не поведёт.

Сперва ничего не изменилось, а потом тишина наверху лопнула.

Хряснула дверь и вынеслась внутрь с треском, будто корчму саданули тараном. Песня оборвалась на полуслове. И тут же наверху защёлкали самострелы.

И «Бочка» взвыла в два десятка глоток. Послышалась хриплая брань, кто-то помянул бога; завизжали тонко, по-бабьи, но визг оборвался на полуноте. Сверху трещало, чавкало и что-то опрокидывалось.На доски, прямо над нашими головами, падали тела.

Я считал и прикидывал как идёт бой. Вот один лёг у двери. У дальней стены нескольких свалили кучей. Теперь хлопки самострелов слышались постоянно.

— Собрались! — заорал кто-то наверху. — Надо вырваться их не так много! Руби!

Толпа рванула в сторону двери, ударила в щиты. Я услышал рык Бугая и смачные удары. Кто-то с воплем покатился по полу. Самострелы работали без перерыва. Хлопок — вопль. Хлопок — удар в пол.

— Не прорвёмся! — заорал кто-то.— Пощады!

Волк подался вперёд, ноздри раздулись, пальцы стиснули топорище до белизны. Он не видел ничего, но слышал, и кровь в нём играла.

— Слышишь, Кормчий? — шепнул он, и в шёпоте дрожало торжество. — Поют наши гусли. Ах, хорошо поют.

— Поют, — отозвался я. — Ты слушай, а руку держи на топоре. Скоро и нам запоют.

Наверху редело. Вой дробился, гас по одному — крик, ещё крик, и тишина на их месте. Топот сползал в кучу, к дальней стене, в угол. Удары стали глуше, значит сошлись накоротке. С каждым ударом становилось всё тише.

Вдруг по доскам, над самыми нашими головами, прозвучал топот и направлялся он в наш угол.

— Идёт, — выдохнул я и поднял самострел, повёл дугой вверх, на чёрный квадрат доски. Пальцы легли на рычаг.

Волк перехватил топорище поудобнее.

Над головой заскрежетало. Потайная доска дрогнула, поддалась, пошла вверх — и в чёрную щель плеснуло светом. Я поймал на острие болта тёмный проём и затаил дыхание.

Люк открылся. Зуб лез в дыру спиной к нам и явно спешил, нашаривая ногами опору, чтоб тихо сползти в воду и уйти под сваи. Он спустил ноги, повис на руках. И только тогда, глянув вниз, увидел нас.

Зуб застыл, повиснув в проёме, как туша на крюке. Глаза выкатились, побелели от страха.

— Не туда прыгнул, Зуб, — сказал я тихо. — Спускайся, давай. Убьем не больно.

Глава 23

Зуб поверил или сделал вид, что поверил, — выбора у него всё одно не было.

Он сполз в дыру, нашарил ногой дно челна, перенёс вес. Лодка качнулась под грузным телом. Я держал его на острие болта и ждал, раздумывая, что он будет делать дальше.

В этот момент он рванул.

Рука нырнула за пояс, выдернула короткий тесак — для тесной поножовщины самое то. Зуб, почти без замаха, ударил снизу, метя мне в живот, и в тот же миг толкнулся ногами к борту, чтоб через меня уйти под сваи.

Не вышло, потому что Волк взял его раньше.

Волчара молнией перехватил руку с тесаком у запястья, вывернул — сухо хрустнуло. Тесак стукнул о дно. Зуб взвыл, но крик тут же оборвался. Волк коротким движением впечатал его лицом в доски, навалился сверху коленом меж лопаток, заломил здоровую руку к затылку. Челн заходил ходуном, чёрная вода плеснула через борт.

Зуб дёрнулся раз, другой — без толку. Под Волком он лежал, как лещ под жерновом, только сипел да пускал кровавые пузыри в грязную лужу на дне лодки.

Я так и не встал с места. Опустил самострел — нужды в нём больше не было, — положил поперёк колен и смотрел сверху на эту тушу, что держала в страхе целый берег, а теперь распласталась у моих ног, придавленная одним человеком.

Наверху затихало. Реже хлопали тетивы. Брань и вой сменились стонами, потом и стоны пошли на убыль — ватага без спешки дочищала «Бочку». Скоро станет совсем тихо.

— Куда ж ты так заторопился, Зуб, — сказал я. — Гостей не дождался.

Волк чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтоб пленник мог дышать и говорить. Зуб повернул голову набок, мазнул по мне диким взглядом из кровавой каши, что осталась от лица.

— Псы… — выхрипел он. — Вы хоть знаете…

— Знаем, — оборвал я. — Всё знаем. Оттого и пришли.

Я кивнул Волку. Тот понял без слов — вздёрнул Зуба за шиворот, посадил на колени, лицом ко мне. Сломанная рука висела плетью.

— Поговорим, — сказал я.

Дышал он тяжело, с присвистом, но глаза уже прояснились — хмель вышибло болью. Теперь он прикидывал, нельзя ли ещё как-нибудь выкрутиться.