Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael" - Страница 42

Я дал ему несколько серебрушек. Мальчишка поймал на лету, цапнув, как галчонок.

— Прибегай, если работёнка нужна будет, — сказал я ему, придержав за плечо.

Тот заулыбался, сжал деньги в ладошке, кивнул и скрылся в сумерках — только пятки засверкали.

Я вернулся во двор. Мужики уже всё поняли по моему лицу и повставали с мест.

— Ну что, Кормчий? — спросил Волк.

— Грек собрал купцов. Ждут. — Я одёрнул кафтан, проверил, на месте ли нож под полой. — Всё, мужики. Снасть готова, план есть. Осталось продать его местным кошелькам.

Волк ухмыльнулся, подхватил с лавки простой кафтан. Бес был уже на ногах.

— А если не купят? — подал голос Гнус из своего угла.

— Купят, — сказал я. — Я им несу то, чего им никто ещё не предлагал. Голову их врага и покой в придачу. От такого не отказываются.

Волк повернулся к остальным.

— Двор держать. Со двора ни шагу. Вернёмся за полночь, может, позже. Карасик — не спать.

— Не засну! — звонко отозвался пацан от калитки.

Мы вышли втроём — я, Волк и Бес.

Пора торговать.

Глава 20

Волк шёл третьим.

Впереди скользил Бес, бесшумный, как тень. Посередине шагал Кормчий. Волк замыкал — по старой привычке прикрывал спину — и смотрел в эту спину уже которую сотню шагов.

Ночное Устье текло мимо тёмными подворотнями. Волк по наёмничьей выучке подмечал всё разом: где подворотня, откуда сподручно ударить, где собака на цепи, где тын пониже, чтоб уйти через чужой двор. Рука сама держалась поближе к топору под полой. Город чужой и злой, расслабляться нельзя.

Только мысли его были не о городе, а о спине впереди.

Ещё совсем недавно этот самый Кормчий был не Кормчим, а приблудой — тощим щенком, которого Волк своими руками примотал к форштевню, чтоб река взяла своё. Балласт. Лишний рот.

Как давно это было и вроде совсем недавно.

А ведь Волк метил на главаря и метил всерьёз. Бурилом был стар нутром, хоть и телом медведь. Стал осторожен, как всякий, кто долго прожил. Атаман водил их щипать купчишек по мелочи да трястись над каждой головой. Волк же всегда хотел больше. Ему нужна была земля. Вотчина своя. Имя, которое отняли у него по праву младшего сына, выкинув из боярского терема в эту речную грязь с одним топором да злостью.

Он бы свалил Бурилома. Дай срок — свалил бы.

Но не срослось, потому что щенок начал приносить такое, против чего не попрёшь.

Волк загибал пальцы в уме.

Самострелы. Не те деревянные дорогущие хреновины, а со стальными дугами, что бьют кольчугу, как шило — бычий пузырь. С ними десяток ватажников стоил сотни.

Ушкуй сделал двухмачтовый, с косыми парусами да с парусом на носу, который Кормчий и за мачту не считал. Ещё диковинные доски-шверты приладил по бортам. Лодка получилась, что плюёт встречному ветру в рожу и прёт против него. Волк своими глазами видел, как речники на берегу крестились, глядя на них. Громовая смесь еще. От Изяслава их два раза спас.

Южный караван взяли под наёмной охраной. Кормчий вывел на него нагло из засады, а они добили по команде, не потеряв никого. Два струга и торговец полный гриди. Добычи набрали на три боярских терема.

Против такого не попрёшь. Дурак тот, кто рубит руку, что золотом сыплет. А Волк дураком не был. Покуда щенок приносит победы — пусть делает. Волк рядом постоит, у самого огня, и своё урвёт. Землю возьмёт и имя.

Так он думал

А нынче в клети что-то в нём надломилось.

Он прокручивал тот совет снова и снова. Как сидели они, орали, спорили, перебивали. Как Бес выдал про серебро да воровскую казну. Сам Волк вспомнил отцовского тиуна и вывел про дьяка, а Лыко обронил про книгу. Потом они все гурьбой, своими головами, сложили хитрющий план — поймать дьяка, добыть записи, взять боярина за горло.

Своими головами. Так им казалось.

А Волк, прокручивая, вдруг увидел иное.

Кормчий не спорил с ними и ничего при них не выдумывал. Ярик только задавал вопросы один за другим, и каждый вопрос вёл туда, куда ему надо. Будто пастух гонит стадо в нужные ворота, а скотине мнится, что она сама туда бредёт.

Он всё знал наперёд. С самого начала, ещё у Грека, а может, и раньше. Знал — и не сказал. Подвёл их к своей же мысли так ловко, что каждый дурак, хоть Бугай, хоть Клещ, поверил, будто сам всё измыслил.

Волк сбился с шагу.

Так не делают атаманы. Атаман орёт, бьёт кулаком по столу, гонит силой. Атаман — первый среди равных, оттого и грызётся вечно за своё место.

Как сделал Ярик делают князья. Князь стоит над свалкой и двигает людьми, как куклами на нитках, а люди и ниток не чуют.

И тут Волка пробило вопросом, от которого по хребту дёрнуло холодом.

Откуда?

Откуда щенок с реки знает такое? Самострелы со сталью — это ум. Лодка против ветра — это ум. Но боярские игры? Как читать вече, как стравить старшин и взять богатого человека за невидимое горло одним словом? Этому на воде не выучишься. Этому учат сызмальства за спиной у отца, который сам так живёт.

Волк смотрел в тёмную спину впереди и впервые задавал себе вопрос, который раньше и в голову не приходил.

Кто ты такой, Кормчий?

Кто твой отец? Чьих ты кровей? Какой терем тебя выкормил, прежде чем выплюнуть на эту реку — как когда-то выплюнул самого Волка?

Ответа не было. Кормчий шёл впереди и впервые за всё время Волк глядел на него не как на полезного щенка к которому прикипел.

Он прикидывал можно ли за ним идти.

Кто такой Ярик, он не знал, но знал теперь твёрдо, что он не приблуда и не атаман. В этом человеке текла кровь тех, кто рождён повелевать и Волк — безземельный боярский сын, вышвырнутый со своего места под солнцем, — вдруг понял, что нашёл себе господина.

От этой мысли стало не горько, как он ожидал.

Стало спокойно.

— Пришли, — обронил Бес впереди и остановился у тёмного спуска в подвал.

У самого спуска Ярик вскинул руку, и Волк с Бесом встали.

Тёмный лаз уходил вниз, под старый лабаз у пристани. Снизу тянуло сыростью, речной гнилью да чадом факелов. Где-то там, в подвале, ждал Грек со своими купцами.

Кормчий не пошёл туда сразу. Он обернулся, и в полумраке Волк увидел его собранное, жёсткое лицо без тени волнения.

— Слушайте, пока не спустились, — сказал он негромко и быстро. — Там сидят сытые коты. Богатые, пуганые и злые. Поклонимся им — они об нас ноги вытрут да страже и сдадут. Значит, входим не просителями, а хозяевами. Говорить буду я — дерзко, и бить буду по живому. Ваше дело не мешать и пугать.

Он перевёл взгляд на Волка.

— Ты волчара. Как только кто из них раскроет пасть — шагни вперёд, руку на топор и гляди так, будто уже примеряешься, с какого бока его рубить. Одним взглядом дави, чтоб у него поджилки тряслись. Бьёшь только тогда, когда я кивну. Не раньше. Понял?

Волк кивнул.

— Бес. — Ярик повернулся к парню. — Ты встанешь у двери, спиной к выходу. Закроешь им дорогу наружу, чтоб чуяли, что уйти не дадут. Руки сложи, ухмыляйся. Гляди на них так, будто наперёд знаешь, сколько каждый наворовал и в какой канаве мы его прикопаем если что. И ни слова за весь разговор. Молчащий пугает сильнее орущего.

— Чего ж тут не понять, — Бес ощерился. — Молчать да рожи корчить — оно мне завсегда в радость.

Кормчий коротко кивнул и снова отвернулся к спуску, а Волк стоял и чувствовал, как у него в голове со скрипом проворачиваются мысли.

Он понял, что делает Кормчий.

Тот не к торгу готовился. Он рядил их, как скомороший вожак рядит свою ватажку перед игрищем на ярмарке. Ты будешь медведем, ты — чёртом, а ты бей в бубен. Каждому — своё место и слово. А сам Ярик — не игрок в этом игрище. Он тот, кто его ставит.

Волк глубоко вдохнул сырой воздух и опустил руку на топорище.

— Пошли, — обронил Кормчий и шагнул в темноту.

Они спустились.

Подвал был низкий и сырой. По стенам коптили факелы, бросая рыжие пятна на мокрый камень. Посередине стоял стол, а за ним сидели купцы. Все в добром сукне, при перстнях. Мягкие, отъевшиеся, у каждого брюхо наперёд хозяина идёт. Оружия не видно, охраны при них нет — стало быть, на Грека понадеялись да на тайну места.