Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael" - Страница 14

— Оттяжки!!! Плотнее!!!

Крыло наполнилось с другого борта. «Навь» накренилась вправо, левый шверц впился в воду, и лодья рванулась по новому направлению, разрезая волну. Брызги полетели с другой стороны, и теперь окатило Лыко, который с чувством выругался.

— Кормчий, предупреждать надо!

— Я предупредил. «Поворот» — это и есть предупреждение.

— Вода не слышала твоего предупреждения!

Мужики заржали, подтрунивая над товарищем. Смех мешался с плеском волн и хлопаньем парусины. «Навь» шла змейкой вверх по руслу, от берега к берегу.

Бурилом стоял на носу и смотрел, как река проносится мимо. Он не понимал, как это работает, но видел, что работает.

— Кормчий, — сказал он после третьего поворота. — На вёслах вообще идти собираешься? Или так и будешь ветром? Мужики скоро жиром заплывут от такой ленности!

— Атаман, да тут бы поднабрать хоть чуть! — заржал Ворон.

— Пока ветер есть — ветром, Атаман, — ответил я. — Не будем мужиков мучить.

— Мучить не надо, но объясни мне одну вещь — как тряпка на палке может тащить корабль против ветра? Это ж не бык, который попутный ловит. Эта штука ветру в лоб стоит, а корабль идёт вперёд. Как?

— Крыло режет ветер, как нож режет дерево. Не напрямую, а под углом. Ветер обтекает парус, давит на него сбоку, и сила эта толкает лодью не назад, а вбок. А шверц не даёт лодье уйти боком, и она идёт вперёд. Три угла, Атаман. Угол крыла, угол шверца, угол руля. Если все три правильные — ветер работает на тебя, даже когда дует в лоб.

— Три угла, — повторил Бурилом. — А если один неправильный?

— Тогда ты плывёшь боком, как бревно или стоишь на месте и хлопаешь парусом, как дурак.

— Значит, не всякий кормчий так сможет.

— Не всякий. Нужно чувствовать ветер и воду одновременно. Но научиться можно.

Волк молчал и щурился на паруса. Через десяток перекладок повернулся ко мне.

— Кормчий, а второй ушкуй можно так же перестроить?

— Можно, Волчара. Перестроим обязательно, — оскалился я.

Волк кивнул и замолчал, но по его лицу было видно как за прищуренными глазами складывается новая тактика боя, засады и новые манёвры.

С каждым поворотом мужики на оттяжках работали слаженнее. Бес выдёргивал и утапливал шверц одним точным рывком. Рыжий зеркалил с другого борта. Крыло перекладывалось легко, без рывков, и паруса хлопали только на мгновение, а потом снова наполнялись и тянули.

Гнус сидел на корме рядом со мной, мокрый от брызг, и молчал. Глаза у него были круглые.

— Ярик. Это колдовство.

— Это три угла, Гнус. Ветер, парус, шверц.

— Три угла. У тебя всё просто. Горшки — просто. Стена из щитов — просто. Теперь на эдакой дуре идти против ветра — просто. Ярик, у нормальных людей это не просто.

Я промолчал. Для меня это действительно было просто.

Прорва встретила нас привычным грохотом.

Места пошли знакомые. Вон Кривая Губа, в которую мы загоняли сомов-людоедов. Берег, на котором Марфа командовала разделкой туш. Вроде это и было недавно, а кажется так давно.

— Дозор, — тихо сказал Волк с носа и кивнул на левый берег.

Среди деревьев мелькнуло быстрое движение, словно белка или зверёк какой. Потом ещё, но уже правее. Лесные нас заметили раньше, чем мы их.

На берегу появился молодой, поджарый парень в волчьей безрукавке поверх домотканой рубахи, с коротким луком в руке. Сорока. Я узнал его по повадке — быстрый, настороженный, как птица, в честь которой его назвали.

Он узнал «Навь» издалека. Опустил лук и поднял руку, открытой ладонью.

— Свои! — крикнул я.

— Вижу, что свои, Кормчий! — Сорока ухмыльнулся. — «Навь» ни с чем не спутаешь, такого чуда на всей реке больше нет! Живы, значит?

— Живы. Подходи ближе, поговорим.

Я подвёл «Навь» к берегу, и Сорока спустился к воде. Из леса за ним вышли ещё двое.

— Корч здоров? — спросил Бурилом с носа.

— Здоров, Атаман. Ворчит, как всегда, но здоров. Марфа тоже, и Жила, и все наши. У вас-то как? Мы слышали грохот на юге, ночью, дня три назад. Корч велел дозоры усилить, думали — война.

— Война и была, — сказал Бурилом. — Степняков мы вырезали. Лагерь разнесли горшками Кормчего. Две сотни сабель было, ни одной не осталось.

Сорока присвистнул и посмотрел на меня с тем суеверным уважением, к которому я так и не привык.

— Две сотни? Горшками?

— Горшками, самострелами и стеной из щитов, — поправил я. — Не одними горшками. Мужики кровью заплатили за эту победу.

— Ну и ну, — Сорока покачал головой. — А грохот тот, значит, ваши горшки были? Мы думали — гром с ясного неба. Корч сказал — нет, это Кормчий балует. Угадал, старый чёрт.

Бурилом хмыкнул.

— Передай Корчу — мы место нашли на излучине ниже по руслу. Осели там, строимся. Как договаривались после охоты на сомов — мы теперь соседи. Если дело будет, пусть заплывает. И мы к нему наведаемся, когда обживёмся.

— Передам, Атаман. Корч обрадуется. Он про вас часто вспоминает. Особенно про горшки и про то, как сомов глушили. Жила до сих пор ту историю у костра рассказывает, каждый вечер новые подробности приплетает, скоро там под сотню сомов будет и пару леших впридачу.

— Жила не меняется, — усмехнулся я.

— Не меняется. Мирон бы дал ему по шее за враньё, да Мирона нет уже, земля ему пухом. А без Мирона Жилу некому осадить, вот он и заливает.

— Ладно, Сорока, — я наклонился с борта. — Передавай всем поклон от нас, а мы дальше пошли. Пора наших перевозить.

— Лёгкой дороги вам! — крикнул Сорока. — Возвращайтесь!

Ближе к полудню русло сузилось, берега расступились, и впереди открылась широкая вода. Мы вышли на основное русло. После нашего рукава, где мы не встретили ни души, большая река казалась другим миром.

Я держал «Навь» на попутном ветре, и лодья шла ходко, разрезая течение.

Мы как раз проходили изгиб, когда Волк на носу вскинул руку.

— Встречный корабль! Купчишка, кажется!

Я привстал на потеси. По реке, вниз по течению, навстречу нам нёсся купеческий струг. Нёсся — не то слово. Летел, как ошпаренный. Гребцы рвали воду так, будто за ними гнался чёрт. Струг промчался мимо «Нави» в тридцати шагах. Рулевой на корме нам даже не удивился. Только глянул коротко и продолжил командовать.

— Чего это он? — спросил Гнус.

— Убегает, — сказал Волк. — От кого-то.

Бурилом нахмурился. Купец, который несётся вниз по течению — это купец, которого кто-то напугал до усрачки. На спокойной реке такого не бывает.

— Дальше идём, — сказал Бурилом. — Смотреть в оба.

«Навь» шла вперёд. За следующей излучиной река расширилась, и на чистой воде, шагах в трёхстах, я увидел две посудины. Одна — рыбацкая лодья. Вторая — лёгкая лодка, пришвартованная к её борту. В лодке сидели трое мужиков в броне. На борту висели щиты незнакомого окраса — зелёные с чёрной полосой.

Один из дружинников стоял на борту рыбацкой лодьи, широко расставив ноги, и тыкал рыбаку пальцем в лицо. Второй ворошил что-то на настиле.

Бурилом нахмурился.

— Атаман, — сказал Волк с носа. Голос у него был злой и весёлый, с тем хищным звоном, который появлялся у Волка перед дракой. — Надо бы показать этим красавцам, что на вольной реке рыбаков не доят. А то повадятся, потом не отучишь.

— Щиты не наши, — заметил Бес. — Князя Глеба щиты, но могу и ошибаться.

— Тем более, — Волк оскалился. — Чужие на нашей реке хозяйничают. Непорядок.

Бурилом посмотрел на Волка и перевел взгляд на меня.

— Кормчий. Зайди так, чтобы не ушли.

— Сделаю, Атаман.

Я положил потесь и поймал ветер. Крыло хлопнуло, «Навь» накренилась и пошла наперерез, отрезая лодке дружинников путь к открытой воде.

Дружинники заметили нас поздно. Тот, который стоял на борту лодьи, обернулся, увидел летящую на них «Навь» и заорал своим. Пятеро бросились к лодке, похватали оружие, подняли щиты.

Поздновато.

«Навь» встала между ними и рекой. Двадцать мужиков в кольчугах на палубе скалились, приготовившись к бою. Десять самострелов смотрели им прямо в рожи.