Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael" - Страница 12

Я подозвал ребятню. Мальчишки подбежали гурьбой.

— Дело есть, мужики. На торговце парус ставить будем. Мне нужны помощники, которые по команде тянут канат. Разом, дружно. Потянете?

— Потянем, Кормчий!

— Когда крикну «тяни» — тянете. Когда крикну «крепи» — наматываете, как Щукарь учил. Кто выдержит — будет называться юнгой. Юнга — это молодой речник. Ещё не гребец, но уже не мальчишка.

Их главарь расправил плечи и задрал подбородок. Остальные вытянулись следом.

— Мы готовы, Кормчий.

— Тогда занимай посты! — шуточно рявкнул я. — Покажем этой реке где раки зимуют!

Мальцы прыснули к мачте, разбирая канаты.

Три корабля стояли в старице, осевшие под грузом, и выглядели не как боевой флот, а как цыганский табор на воде. Торговец просел так, что Щукарь, глядя на него с «Нави», покачал головой и обережный знак сотворил.

— Выдержит, дед, — крикнул я ему.

— Выдержит, — проворчал Щукарь. — Но мне за него больно.

Вышли из старицы на русло и течение тут же ударило, разворачивая посудину. Мужики на вёслах налегли и корабль пошёл вперёд, продавливая воду.

Я пустил Дар. Река легла передо мной живой картой — дно, струи, водовороты. По центру стрежень пёр так, что никакие вёсла бы не одолели с таким перегрузом, но под берегами, вода закручивалась в обратки. Это были узкие попутные дорожки, невидимые с поверхности.

— Левее! — скомандовал я. — К берегу, под обрыв!

Торговец скользнул под берег, и обратка подхватила его, потащила вперёд, помогая вёслам. Корабль пошёл легче. Мужики на банках почувствовали разницу и заработали ровнее.

— Гнус! За мной! Нос на корму!

— Держу!!! — донеслось сзади. — Мужики, навались!!! Не отставай!!!

И струг пошёл следом, повторяя каждый поворот. Гнус с перепугу орал так, что голос разносился над рекой, и от этого ора даже на моём корабле гребли быстрее.

— Парус! Тяни!!!

Мальчишки вцепились в канат и потянули, всей гурьбой, упираясь босыми ногами в палубу. Парус развернулся, поймал ветер, наполнился. Учан прибавил ходу.

— Крепи!!!

Главарь первым намотал канат на утку, остальные подхватили. Парус встал туго и тянул корабль вперёд вместе с обраткой и вёслами.

Флот шёл вверх по течению. Учан впереди, струг за ним, «Навь» замыкающей. Я вёл караван Даром по обраткам, перекидывая от берега к берегу, ловя каждую попутную струю. Мужики работали ровно, без надрыва, потому что река помогала тем, кто умел её слушать.

Гнус входил во вкус. Команды пошли чётче, голос стал увереннее. Сруг держался за мной ровно, не рыская. На одном из поворотов Гнус так ладно повторил мой манёвр, что Бес, гребший рядом, обернулся и посмотрел на него с удивлением, а удивление у Беса — это высшая похвала.

Щукарь замыкал строй на «Нави» и молчал и это тоже было красноречивее слов, потому что когда старый корабельщик молчит, глядя на чужую работу, — значит, работа ему нравится.

Табор плыл вверх по реке. К новому дому. К Хлынову.

До мыса добрались к закату.

Когда русло сделало знакомый изгиб и слева поднялся обрыв, на корабле затихли разговоры. Народ таращился на эту природную крепость.

— Боги лесные, — прошептала одна из девчонок. — Это тут что ли жить будем?

— Тут. Это новый дом, девка, — сказал Бурилом с носа. — Твой новый дом.

Корабль обогнул мыс по широкой дуге, и мы вошли в тихую заводь, снижая ход. Вода тут стояла спокойная, течение обходило мыс стороной.

— Причаливай! — скомандовал Бурилом.

Корабль мягко въехал в песок. За ним Гнус причалил так ровно, что Щукарь, подходивший на «Нави» следом, крякнул от удивления, но ничего не сказал. «Навь» встала третьей, бок о бок с остальными.

Мужики попрыгали на берег и начали помогать остальным.

Лошадей свели по сходням. Кони, почуяв твёрдую землю под копытами, встряхнулись, зафыркали и потянулись к траве. Мальчишки тут же разобрали поводья и повели коней к ручью, который стекал с мыса к заводи.

Потом люди начали подниматься наверх.

Первым на плато вышел Мирон. Он выбрался на край, выпрямился, посмотрел вперёд — и замер.

Люди рядом замирали тоже, разглядывая плато. Одна из женщин опустилась на колени прямо в траву и принялась изучать землю/

— Добрая земля, — сказал она тихо, ни к кому не обращаясь. — Ох, добрая. Хорошо родить будет.

Рядом с ней женщина постарше, с грубым обветренным лицом, посмотрела на землю у себя под ногами, потом на родник, и сказала:

— Капуста тут пойдёт. И репа. И лён, если семена достать.

— Достанем, — сказал Мирон. — Всё достанем. Теперь время есть.

Мужики из полона стояли кучкой и молча оглядывались. По их лицам было видно, как до них доходит, что они, наконец, пришли туда, откуда не нужно бежать. Стены из камня и глины с трёх сторон, лес с четвёртой, вода, земля, небо. Место, где можно поставить дом, распахать огород, родить детей и не ждать, что ночью придут с саблями.

Я стоял на краю плато и смотрел на эту сотню душ, которые ещё три дня назад сидели в загоне, а сейчас стояли на чёрной земле под открытым небом, и плакали, потому что свободному человеку плакать не стыдно.

Радим подошёл ко мне и встал рядом, а потом тихо сказал:

— Хорошее место ты нашёл, Кормчий. Доброе.

— Доброе, Радим.

Бурилом дал людям отдышаться ровно столько, сколько нужно, чтобы слёзы высохли и ноги перестали трястись. Потом вышел вперёд, на середину плато, туда, где все его видели.

— Люди! Слушать сюда! Нарадовались — хватит! Место есть, а крыши над головой — нету! Еды тоже осталось немного! Всё это нужно добыть, и добыть сегодня, потому что ночевать под открытым небом с детьми и стариками — не дело! Кто умеет работать — работает! Кто не умеет — учится! Лишних рук не бывает!

Людской гомон стих. Полторы сотни душ стояли на плато и смотрели на нашего Атамана, который стоял перед ними и говорил так, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Первое дело — жратва! — продолжал Бурилом. — Припасов у нас на два дня, а ртов полтораста! Кто охотник и в лесу ходить умеет — ко мне! Живо!

Вышли семеро. Пятеро каторжан и двое мужиков из полона.

— Берите луки, делайте силки. Рогатины есть, верёвки есть. Зверья тут полно. Когда идти — смотрите сами, но мясо нужно добыть.

Жилистый мужик из полона кивнул.

— Атаман, я из Ольховки, много лет в лесу промышлял. Тут зверья столько, что камнем кинь — попадёшь. К утру мясо будет.

— Вот и славно. Бери людей и иди.

Охотники разобрали оружие и ушли в лес.

— Второе! — Бурилом повернулся к женщинам. — Бабоньки! И ребятня! Гнус, где Гнус?

— Тут я, Атаман! — Гнус протолкался из задних рядов.

— Ты говорил, тут черемша и грибы?

— Говорил. Вон там, по краю леса, целые заросли. И грибов — ступить некуда.

— Бабоньки, слыхали? Берите корзины, вёдра, что есть, и в лес. Ребятню с собой, пусть помогают. Далеко не ходить, на крик слышно чтоб было. Понятно?

— Понятно, Атаман, — ответила та самая женщина с обветренным лицом, которая про капусту говорила. — Чай, не впервой по лесу ходить. Девки, собирайтесь!

Женщины зашевелились и отправились к кораблям за корзинами и ведрами. Ребятня вокруг них крутилась. Через малое время пёстрая толпа потянулась к краю леса, и оттуда вскоре донеслись голоса, детский смех и ауканье.

— Третье! — Бурилом оглядел оставшихся. — Мирон! Где Мирон?

Старый староста вышел вперёд, всё ещё разминая в пальцах комок чернозёма.

— Тут, Атаман.

— Дед, ты всю жизнь на земле прожил. Избы ставить умеешь, дворы резать. Бери оставшихся. Походи, разметь, где что встанет. Где улица пойдёт, где дворы, загон для скотины и костры для общей готовки. Сегодня изб не поставим, но шалаши и землянки надо закладывать. Люди ночевать будут под крышей, пусть и из лапника.

Мирон степенно кивнул. Старик ждал этих слов от атамана. Он всю жизнь командовал деревней и вот снова — земля под ногами. Жизнь нужно строить заново. Он это умел. Может, лучше всех тут.