Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 8

Пока его перекладывали, по эмпатии плеснуло мутное, сонное, с прожилками боли: «больно. а-а-ай!».

Я метнулся к ним обоим.

— А ну стоять! — громко сказал я. Получилось громче обычного, но это никак не помогло.

Химера открыла глаза, ей было больно. И взгляд ее зацепился за грузного. Она открыла пасть, готовясь к укусу!

Глава 4

Дальше время разорвалось на куски, как всегда бывает, когда секунда растягивается под завязку.

Грузный шарахнулся назад, увлекая за собой химеру и жилистого. Пасть лязгнула в воздухе, там, где пол мгновения назад была его щека. Капля слюны шлёпнулась на кафель.

Зверь, наполовину вывалившийся из рук инспекторов, выгибался и тянулся утробным рыком за отпрянувшим лицом. По эмпатии хлестало багровым всполохом без слов. Это была чистая боль и злоба загнанного существа, и сквозь это пробивалось детское, обиженное:

«больно… за что…»

Я был уже там.

Тело двинулось само, раньше всех мыслей. Я обогнул стойку, сбоку поднырнул под лязгающую пасть, и снизу, левой рукой поймал нижнюю челюсть, отжимая её прочь от лица грузного. Правой вдавил два пальца в основание шеи, под затылочную пластину, в ту самую точку, где у химеры сходятся эфирные узлы.

Утром я нащупывал её иглой стабилизатора и помнил наизусть, до миллиметра.

Зверя свело. Пасть осталась раскрытой, но застыла, мышцы шеи окаменели под пальцами, рык оборвался на полуноте. Парализующий узел держал. В приёмной повисла короткая тишина, и я успел перевести дыхание.

Только химера была четвёртого уровня. Молодость молодостью, но руки у меня всё-таки были руками районного хирурга, а не борца.

Зверь начал продавливать захват. Узлы под пальцами наливались силой, лапа заскребла по кафелю, нащупывая опору, и я почувствовал, как точку понемногу выдавливает из-под пальцев.

Удержать его и одновременно дотянуться до шприца я не мог. Шприц с «Нокаутом» лежал за спиной на столике в трёх шагах. Отпусти я узел хоть на миг, чтобы развернуться и зверь сорвётся.

— Ксюша, — позвал я, не отрывая глаз от пасти. — Шприц с синей маркировкой, на лотке. Быстро, но не беги и не пугай её.

Ксюша шагнула вперёд.

Я ждал, что она метнётся к лотку за шприцем, как делала это сотню раз. Вместо лотка она пошла ко мне. Маленькая, в съехавших на кончик носа очках-блюдцах, она обошла стойку и двинулась прямо на бьющегося в моих руках зверя, на раскрытую пасть с капающей слюной. Грузный вжался в стену и сипло выдохнул что-то предостерегающее. Жилистый дёрнул её за рукав, она мягко высвободила локоть и не сбилась с шага.

— Ксюш, шприц, — сказал я сквозь зубы, потому что узел уже плыл под пальцами. — Не лезь к голове.

Она будто не услышала. Подошла вплотную, с другой стороны от меня, и положила ладонь химере на лоб, между шипами, прямо над клацающей пастью.

— Тише, — сказала она.

Самым тёплым голосом, которым она разговаривала с ворчащими переносками и с мантикорой в коридоре. В нем не было ни тени страха, и в этом, состоял весь её секрет. Зверь читает даже не слова, ему важно, что у тебя под ними, а под Ксюшиными словами не пряталось ничего, кроме спокойствия.

— Тише, хороший мой. Тише, пирожочек бронированный, — пальцы её медленно двигались по шипастому лбу, обходя гребень. — Тебе просто больно, я знаю. Никто тебя тут не обидит. Уже всё.

По эмпатии я почувствовал, как меняется поток от зверя. Багровое не ушло, но в него просочилась эта ровная теплота, и зверь будто споткнулся, потеряв в ней цель. Он искал, на кого броситься, источник боли, угрозу, а наткнулся на ладонь, в которой не было ни капли угрозы, и не нашёл, за что зацепиться.

Я держал узел, но чувствовал, как зверь сам, изнутри перестаёт рваться против него.

Мутные, налитые кровью глаза химеры дрогнули. Зрачки, расплывшиеся в чёрные блюдца, начали стягиваться. Окаменевшие под моими пальцами мышцы поплыли. Зверь тяжело, всем корпусом вздохнул, пасть закрылась, и тяжёлая шипастая морда ткнулась Ксюше в ладонь. Из глотки вышел тихий, почти щенячий скулёж.

— Вот так, — прошептала Ксюша, придерживая его голову. — Вот так, маленький.

Я осторожно снял пальцы с узла, готовый вернуть их назад при первом же рывке. Рывка не было. Зверь обмяк и только сипло, устало дышал. Я выпрямился, и поясница отозвалась болью, которую я последний час не замечал.

Инспекторы стояли вдоль стены, как приклеенные.

— Кладите, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть. — Сейчас. Аккуратно, на ложемент, пока она в покое.

Грузный с жилистым отлепились от стены и на негнущихся ногах подхватили обмякшего зверя, на этот раз под лопатку и под шею, и опустили в бокс. Ксюша шла рядом, не отнимая ладони от морды, до последнего, пока крышка не пошла вниз. Защёлки встали на место одна за другой. Через прорези было видно, как химера привалилась к стенке и засыпала.

Только теперь, когда зверь был заперт, я дал волю тому, что копилось.

Я встал между инспекторами и боксом и посмотрел на грузного. Много лет я разговаривал таким голосом с интернами, запоровшими простую манипуляцию, и голос никуда не делся за прошедшее время, он нашёлся сразу.

— Я вам что сказал? — спросил я. — Я сказал: брать под лопатку и под шею, за бок не тянуть. Русским языком, ещё до того, как вы за неё взялись.

Грузный, белый как простыня, открыл рот.

— Мы…

— Вы сдавили свежий шов, — продолжил я, не повышая тона. — Вырвали зверя из седации болью. Четвёртый уровень, в полусне, дезориентированный. Вы понимаете, что было бы сейчас с вашим лицом, замешкайся я на секунду? — я не повышал тона, и от этого выходило только тяжелее. — Я понимаю. Я бы вас потом по частям собирал. И пациента бы потерял, потому что в драке у неё разошёлся бы шов, и каскад пошёл бы по новой, и второй раз я бы её уже не вытащил.

Жилистый забормотал что-то про регламент переноски и про то, что они привыкли к смирным, под полной седацией.

— В следующий раз, — отрезал я, — когда ветеринар говорит вам, как брать зверя с пробоем панциря, вы открываете уши и слушаете. Молча. Это всё, что от вас требуется.

Грузный мелко и часто закивал, вытирая ладонью лоб. Спеси в нём не осталось ни на грош. До них обоих, кажется, только сейчас доходило в полной мере, что районный коновал минуту назад голыми руками увёл одного из них от больничной койки, а то и чего похуже.

— Виноваты, Михаил Алексеевич, — выдавил жилистый. — Недоглядели.

— Недоглядели, — повторил я. — Закатывайте бокс в угол, чтоб под ногами не стоял. И не трясите его больше.

Они послушно откатили бокс к стене, под вешалку, и поставили на тормоз с осторожностью.

— Теперь всё? — спросил я. — Забрали, оформили. Выметайтесь.

Грузный замялся, переступил с ноги на ногу и сделался ещё несчастнее.

— Михаил Алексеевич, мы бы с радостью… — он развёл руками. — Только не можем. Тут такое дело.

Грузный замялся, комкая в пальцах край бланка, и наконец выговорил, что регламент со вчерашнего числа поменяли.

— Если у пета повреждение Ядра четвёртого уровня или выше, изъятие должен лично заверить старший инспектор района. Без его подписи акт не примут, развернут с порога. Так что мы зверя забрать-то заберём, а вот закрыть всё без начальства не можем. Ждём. Сказали, она уже едет, — объяснил он.

Старшего инспектора района я знал даже слишком хорошо. Скорее всего Комарова им и была. Час назад она вылетела из этой самой операционной с обещанием вернуться с комиссией, и вот регламент сам, безо всяких комиссий, тащил её обратно, под акт, что без её подписи не закрыть. Я представил, как она входит, видит у порога серый бокс с подлатанной химерой и понимает: повод явился к ней сам, на блюдечке. Такие подарки судьба подкидывала Комаровой нечасто, и упустить этот она точно не собиралась.

За закрытой дверью хирургии было тихо. Я мысленно понадеялся, что у Сани хватит ума не геройствовать и не лезть наружу, когда она войдёт, и что Артур его удержит.