Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 33

Олеся поднялась по приставной лесенке и перекинула ногу через седло. Устроилась, нашла стремена, вцепилась в луку. Я поднялся следом и сел за ней, продев ноги в задние стремена. Потянулся вперёд, взял поводья, широкие кожаные ленты, в которые были вплетены эфирные нити, и через которые шёл ментальный контакт с грифоном. Застегнул страховочные ремни, ей и себе.

Олеся сидела между моими руками, спиной ко мне, и я чувствовал, как она дрожит, мелкой, частой дрожью, в которой страх и восторг смешались до неразличимости.

— Я рядом, — сказал я ей в ухо. — Ничего не бойся.

Олеся накрыла мою руку на поводьях своей ладонью и сжала.

Инструктор отступил от грифона и поднял руку.

— Площадка свободна. Удачного полёта!

Я послал грифону импульс через поводья: «Вверх».

Альбатрос расправил крылья. Семь метров серебристых перьев развернулись по обе стороны, и эфирная подсветка ярко вспыхнула, как электрическая дуга, осветив стены ангара и лица конюхов. Грифон оттолкнулся задними лапами, мышцы под шкурой натянулись и разом сработали, крылья ударили по воздуху. Мы взлетели.

Первый взмах крыльев вдавил нас в седло. Второй оторвал от земли. Третий, и ангар ушёл вниз, вместо него под нами раскрылся город.

Холодный ветер ударил в лицо, я прижал подбородок к макушке Олеси, прикрывая глаза от напора. Грифон набирал высоту крутой спиралью, и Крестовский остров поворачивался под нами: деревья, дорожки, фонари, причал и уходящая лента набережной. Эфирная подсветка на крыльях горела в полную силу и каждый взмах оставлял в воздухе секундный росчерк, который гас, как след бенгальского огня.

На высоте двухсот метров грифон выровнялся. Крылья распахнулись и замерли, Альбатрос поймал восходящий поток над Невой и пошёл на плавное планирование, почти неподвижное, только кончики маховых перьев шевелились, подстраиваясь под ветер.

Я опустил взгляд.

Нева тянулась через город тёмной, маслянистой лентой, и в ней отражались огни мостов, каждый мост горел своим оттенком, отражения дрожали в чёрной воде, вытягиваясь длинными столбами света.

Невский проспект прорезал город яркой линией, как трасса, по нему ползли огоньки машин, красные в одну сторону, белые в другую. Купол Исаакия, освещённый снизу прожекторами, стоял в темноте, золото на нём горело приглушённо, но видно его было за километры. Правее, через реку, блестел тонкий шпиль Петропавловки, и ангел на его вершине ловил свет последнего прожектора и сиял как звезда.

Крыши уходили до горизонта. Жёлтые, серые, бурые, с печными трубами и антеннами, и среди них, в провалах дворов-колодцев, мерцали окна квартир, тысячи окон, за каждым из которых кто-то жил, ужинал, укладывал детей.

Олеся молчала. Она сидела передо мной, вцепившись в луку седла, и смотрела вниз. Я видел, как её плечи поднялись и опустились, она глубоко вдохнула, всей грудью, и задержала воздух, будто боялась, что выдох разрушит картину.

Потом выдохнула. И засмеялась.

Смех был тихим, придушенным ветром, и он шёл откуда-то из глубины, где хранятся детские обещания и нереализованные мечты. Олеся откинулась назад, прижавшись спиной к моей груди, и её волосы, выбившиеся из-под косынки, ударили мне в лицо.

Я держал одной рукой поводья, а другой обнимал её поперёк живота, и сквозь две кожаные куртки я чувствовал тепло её тела. Грифон шёл ровно, крылья несли нас над городом, подсветка мерцала голубым.

— Миша, — сказала Олеся, и голос у неё дрожал, но от холода или от счастья, я так и не понял. — Посмотри. Вон там.

Она вытянула руку. Внизу, за изгибом Невы, за Стрелкой Васильевского острова, где Ростральные колонны стояли тёмными столбами на фоне подсвеченной Биржи, открылся уходящий в горизонт Финский залив и на его краю, мерцали слабые огни Кронштадта, как свечи.

Грифон повернул голову, поймал мой импульс через поводья и заложил плавный вираж влево. Крыло пошло вниз, город накренился и Олеся вжавшись в меня ахнула, а я придержал поводья и выровнял. Альбатрос послушно распрямился и пошёл над заливом. Ветер здесь стал тяжёлым.

Я смотрел с высоты на город. На огни, на реку, на купола и шпили, на крыши, и на девушку, которая сидела в моих руках и смеялась от счастья, потому что мечта, обещанная мамой, сбылась через пятнадцать лет на апрельском ветру.

За моей спиной осталась целая жизнь, сорок лет хирургии, тысячи операций, синдикаты, арены и пробуждение в чужом теле с чужими документами. Впереди была ещё одна жизнь, и я пока не знал, какой она будет и сколько продлится.

Но сейчас, на высоте четырёхсот метров, над вечерним Петербургом, с Олесей в руках и грифоном под ногами, я понимал одну вещь. Вторая жизнь была дана мне для того, чтобы быть счастливым.

Лечить Ядра — это работа. Быть счастливым — это выбор. И я его сделал.

Грифон заложил широкий вираж над заливом, и серебристые крылья поймали свет далёкого прожектора. Подсветка вспыхнула ярче, и Олеся, запрокинув голову, посмотрела на меня. Глаза у неё были мокрыми от ветра и холода.

Я наклонился и поцеловал её в висок. Кожа была ледяной, ветер свистел в ушах, и грифон нёс нас над чёрной водой. Огни Кронштадта мерцали впереди, город горел за спиной.

Олеся повернула голову, я поцеловал её в губы, она целовала меня в ответ, и ветер бил в лицо.

Грифон летел. А мне было хорошо.

Нам! Нам было хорошо!

* * *

Журналистка тем временем справилась с заминкой. Она повернула смартфон на столе так, чтобы микрофон был направлен на Саню, её губы чуть растянулись.

— Значит, вы утверждаете, что клиника связана с подпольными аренами, — сказала она. — Это крайне интересная информация, благодарю вас. Могу я узнать ваше полное имя для публикации?

Саня моргнул. До него начало доходить, что его блеф подкинул журналистке материала, которого у неё до этого момента не было.

— Я… э… — Саня потерял нить и посмотрел на Денисова.

Из стационара донёсся скрежещущий скрип. Дверь стационара распахнулась, и в приёмную вылетел Феликс. Журналистка тут же схватила свой смартфон со стойки и прижала к себе.

Сова пересёк помещение, едва не задев Ксюшу по макушке, и приземлился на стойку, которая стояла на краю смотрового стола, смахнув лапой алюминиевый поддон, который с грохотом упал около пуделя. Когти клацнули по корпусу стойки. Крылья сложились. Рептильные зрачки развернулись к журналистке и зафиксировались.

Пудель взвизгнул и скользя лапами по металлу попятился.

— Продажная пресса на службе капитала! — прогремел Феликс на полную мощность, и стакан с термометрами на стойке зазвенели. — Буржуазные наймиты пытаются очернить честный труд пролетариата!

Журналистка отшатнулась. Она широко раскрытыми глазами устависать на Феликса, профессиональная невозмутимость дала трещину, потому что к провокациям, угрозам и нервным ветеринарам журналисты привыкли, но к сове, которая орёт лозунги, жизнь их не готовила.

— Цензура! — Феликс раздулся. Перья по всему телу встали дыбом, он стал вдвое больше, превратившись в шар из белых перьев с горящими глазами. — Трибунал!

Журналистка попыталась направить камеру на сову. Феликс расценил движение по-своему. Клюв распахнулся и потянулся едкий, химический запах, предвестник дымовой завесы, которой Феликс мог заполнить комнату за считанные секунды.

Денисов увидел раскрытый клюв, дымок, который начал сочиться между створками, и понял, что Феликс готовит что-то недоброе.

А Саня подумал, что если Феликс выпустит завесу, журналистка задохнётся и пудель упадёт в обморок. Запись на смартфоне зафиксирует, как в ветеринарной клинике на журналиста напала ядовитая птица. И публикация превратится из скандальной в уголовную.

Денисов сделал шаг вперёд.

— Саня! — рявкнул он, и голос был режущий, без вариантов. — Убери птицу в стационар! Быстро!

Саня дёрнулся от неожиданности. Повернулся к Денисову, и на его лице мелькнуло изумление, за два дня знакомства он ни разу не слышал от Денисова такого тона. Но тело уже среагировало. Саня шагнул к Феликсу, обхватил его обеими руками поперёк корпуса и прижал крылья к бокам.