Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 3

Монитор пульсировал зелёным. Мерно и спокойно.

Ксюша первая подала тихий голос, похожий на всхлип. Она швырнула зажим на лоток, обежала платформу и кинулась Сане на шею.

— Шестаков, ты гений!

Саня от неожиданности выпустил лапы химеры и шатнулся назад, врезавшись спиной в стеллаж. Пузырёк с антисептиком качнулся на полке, но устоял. Ксюша висела на нём, обхватив руками, и Саня покраснел до корней волос, до шеи.

— Ксюх… Ксюх, задушишь, — он неловко похлопал её по спине.

Я подошёл к нему. Ксюша отцепилась, шмыгнула носом и отступила, поправляя очки, съехавшие на кончик носа.

Саня смотрел на меня. Красный, с жёлтой шишкой на лбу. Мой друг детства, контрабандист, генератор хаоса, который только что спас бронированную химеру одной фразой про бензобак и скотч.

Я протянул ему руку.

— Спасибо, Сань, — сказал я. — Мы бы её потеряли. Отличная работа.

Саня пожал мою ладонь. Выпрямился, расправил плечи и поправил воротник рубашки.

— Ну, Мих, — он кашлянул. — Я же говорил, что пригожусь.

Химера на платформе дышала ровно. Заплатка из смолы и сетки держала панцирь, и зелёное свечение на мониторе подрагивало в такт пульсу. Стабильно и безопасно.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и оглядел хирургию. Платформа залита кровью, на полу валяются упаковки от тампонов, в раковине стоит грязная ступка, и от стеллажа отвалилась дверца шкафчика.

— Ксюша, — сказал я. — Завари чай. На всех.

Мы с Саней осторожно перетащили химеру в стационар. Уложили в дальний вольер, подальше от Искорки и суслика. Зверь дышала ровно, заплатка на панцире держала, и по эмпатии тянулось тихое сонное тепло.

Я снял халат. Повесил на крючок. Посмотрел на стойку администратора.

Два пластиковых контейнера стояли на краю, там, где Олеся их поставила час назад. Борщ давно остыл, и крышки запотели изнутри.

Я подхватил оба контейнера, сунул под мышку и повернулся к Сане.

— Я через дорогу. Двадцать минут. Если кто придёт, записывай на вечер, если кто будет экстренный, звони мне.

— Понял, Мих, — Саня отсалютовал мне кружкой с чаем. — Иди. Заслужил.

Я вышел на крыльцо. Ветер ударил в лицо. Перешёл дорогу. Толкнул дверь кафе.

Внутри было пусто. Перерыв между обеденным наплывом и вечерней сменой. Клеёнка в клетку на столиках, меню мелом на доске и тишина, в которой гудел холодильник за стойкой.

Олеся стояла у дальнего столика, протирая столешницу тряпкой. Тряпка двигалась медленно. Хвост сбился набок, фартук расстёгнут, и на лбу чуть выше левой брови блестела капля пота.

Я поставил контейнеры на ближний столик. Пластик стукнул по клеёнке.

Олеся подняла голову. Её взгляд прошёлся по контейнерам, поднялся к моему лицу, и уголки губ поехали вверх.

— Спас? — спросила она.

— Спасли, — ответил я. — Все вместе.

Олеся бросила тряпку на соседний столик, обошла стул и села напротив. Подпёрла щёку ладонью и посмотрела мне в глаза.

— Ну, — сказала она с улыбкой. — Рассказывай. Как прошло?

Я снял крышку с контейнера. Борщ застыл, на поверхности лежала тонкая бордовая плёнка. Зачерпнул ложкой, попробовал. Холодный, с мозговой косточкой, которую Марина кладёт по четвергам. Вкус ударил в нёбо, и желудок, молчавший последние два часа от адреналина, проснулся и заурчал так, что Олеся фыркнула.

— Голодный, — констатировала она.

Я ел и рассказывал. Про операцию, про каскадный коллапс и про Санину фразу, которая всё перевернула.

— Бензобак и скотч, — Олеся хмыкнула и покачала головой. — Шестаков. Кто бы подумал.

Я доел борщ, поставил пустой контейнер на край стола и откинулся на стуле. Бок ныл, плечи гудели, и руки до сих пор мелко подрагивали. Но я сидел в тёплом пустом кафе, напротив Олеся подпирала щёку ладонью и смотрела на меня, и от этого взгляда гудение в плечах казалось далёким и неважным.

Мне было хорошо.

* * *

Саня Шестаков сидел за стойкой администратора и чувствовал себя королём.

Ксюша пристроилась рядом, на своём стуле, обхватив кружку с чаем обеими руками. Она смотрела на Саню.

— И тут, Ксюш, я смотрю на монитор, — Саня взмахнул рукой, чуть не опрокинув кружку. — А там всё красное, пищит, мигает, Мих белый стоит, руки трясутся. Вообще край.

— Ну не все, — Ксюша прищурилась. — Я ещё работала.

— Ну ты работала, да, — Саня великодушно кивнул. — Но медицинскую идею-то кто подкинул? Кто сказал про контур?

— Ты сказал «бензобак и скотч», Шестаков.

— Ксюш. Это была метафора. Медицинская. Мих, между прочим, руку мне пожал. Лично. И сказал, что без меня бы не справился.

Ксюша сделала глоток чая, и Саня увидел, что она прячет улыбку за краем кружки. Пусть прячет. Он заслужил. Сегодня он спас зверя, и Миха это признал. Миха, который комплименты просто так не раздаёт.

Шипучка у ножки стула зевнула и потянулась, обвив хвостом Ксюшин ботинок. За стеной стационара тихо булькала Искорка, и с жёрдочки доносилось бормотание Феликса, сова бубнила что-то про «пролетарскую медицину» и «социальное обеспечение рабочего класса».

Саня допил чай, поставил кружку и расправил плечи. Ему хотелось рассказать эту историю ещё раз, с дополнениями. Упомянуть, как он «интуитивно прочитал данные на мониторе» и «моментально вычислил уязвимость в эфирном контуре». Ксюша слушала, и ему нравилось, как она это делала, с прищуром и чуть наклонённой головой, будто взвешивала каждое слово.

Вдруг дверь приёмной ударилась в стену.

С грохотом, от которого стеклянная вставка загудела, а колокольчик над притолокой сорвался с крючка и покатился по кафелю, звеня.

На пороге стоял хозяин химеры.

За те часы, что прошли с утра, он напился ещё сильнее. Глаза стеклянные, с расширенными зрачками, куртка расстёгнута, тельняшка вылезла из-под ремня. Он заполнял дверной проём плечами и покачивался, упираясь обеими руками в косяки.

— Где моя тварь⁈ — рёв ударил по приёмной, и на стеллаже задребезжали пузырьки. — Отдавайте!

Ксюша вжалась в спинку стула и обхватила себя руками. Кружка с остатками чая покачнулась на стойке.

Саня встал.

Внутри у него ещё гудело тепло от Михиной похвалы и Ксюшиных объятий. Он был сегодня молодец. Он спас зверя. Он, Александр Шестаков, правая рука Покровского, человек, который держит клинику на плаву, когда шеф через дорогу ест борщ.

Мужик стоял в дверях и орал. Два метра, кулаки, перегар.

Саня вышел из-за стойки.

— Слышь, мужик, — сказал он и выпрямился во весь свой метр семьдесят четыре. — Пошёл вон отсюда, алкаш. Здесь клиника, хозяин ушёл, приходи завтра трезвый.

Мужик перестал качаться. Мутные глаза сфокусировались на Сане.

Тяжелый кулак прилетел справа. Саня дёрнулся назад, выставив локоть, и понял, что не успевает.

Кулак остановился в сантиметре от Саниного лица. Мужик взвыл и дёрнул руку на себя, но рука не шла. Кто-то держал его за запястье, перехватив в последний момент.

Все трое подняли глаза.

Артур Горай стоял сбоку. Он держал запястье мужика одной рукой, и жилы на его предплечье натянулись, как тросы. Лицо у него было спокойное, сонное, и от этого спокойствия по приёмной пошёл холод.

Мужик жалобно пискнул. Артур смотрел на него снизу вверх он был ниже на полголовы, взглядом от которого трезвеют.

— Ты ничего не перепутал, дядя? — тихо спросил Артур.

Глава 2

Мужик дёрнул руку. Локоть выпрямился, шея покраснела от натуги, и бицепс под курткой раздулся так, что Саня отчётливо услышал треск подкладки. Рука осталась на месте.

Артур держал его запястье одной ладонью и даже не переступил с ноги на ногу. Выглядело это настолько нелепо, что Саня, сидевший на полу после того как шатнулся от чужого кулака и приложился копчиком о кафель, забыл про страх и смотрел на происходящее, приоткрыв рот.

Рёв заполнил приёмную. Левая рука пошла Артуру в висок, кулак по корявой дуге. Артур переместился на полшага вбок, подшагнул под левую руку и перехватил её за предплечье. Никакой уличной суеты, никакого рывка. Два движения, каждое из которых выглядело так, будто он поправлял поводок упрямому зверю.