Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 28

Из переноски раздался треск. Резонирующий, глубокий, от которого завибрировали стёкла в оконной раме. Звук шёл волнами, усиливаясь и затихая, и в нём была такая частота, от которой заныли зубы.

Ксюша отшатнулась от стойки. Саня, появившийся из коридора, застыл на полушаге.

Денисов подошёл к мужчине. Присел на корточки перед переноской. Наклонил голову, заглядывая в прорезь, и я увидел, как его лицо изменилось. Краска сошла со щёк, губы сжались, и он медленно выпрямился.

Повернулся ко мне. Сглотнул. Кадык дёрнулся под воротником халата.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Тут… Я без вас не справлюсь. Тут что-то очень плохое.

Я посмотрел на переноску и на зелёный дым, который уже добрался до моих ботинок и стелился по полу.

Ну да, чтоб тебя. Схожу я когда-нибудь на нормальное свидание или нет⁈

Я закрыл ноутбук. Крышка хлопнула, и оранжевая кнопка погасла вместе с последним шансом на романтический вечер.

— Ксюша, перчатки и фартук. Денисов, готовь смотровой. Саня, открой окна, нам нужна вентиляция, — велел я.

Я встал из-за стойки и пошёл к операционному столу.

Глава 11

Я подошёл к переноске и присел на корточки. Зелёный дым лез из прорезей вверх, расползаясь по полу, и глаза жгло так, что хотелось зажмуриться. Через вентиляционную щель я видел то, что лежало внутри.

Вулканический Панголин. Свёрнутый в тугой клубок, сантиметров тридцать в диаметре, покрытый пластинчатым панцирем тёмно-бурого цвета. Панцирные пластины, которые в нормальном состоянии лежат внахлёст, плотно, как черепица, сейчас топорщились, и между ними сочился густой зелёный газ, продукт распада перегретого эфира.

Несколько пластин в районе хребта лопнули по швам, и в трещинах пульсировал тусклый багровый свет. Температура внутри переноски была такой, что металлические стенки нагрелись до состояния утюга, я чувствовал жар на лице.

Я выпрямился и посмотрел на хозяина.

— Что вы с ним сделали? — прямо спросил я.

Мужчина в спецовке переступил с ноги на ногу. Лицо у него было красным, в разводах пота, он тяжело и часто дышал.

— Панцирь… он стал тусклый, чешуйки посерели, ну я подумал, может, отполировать… Взял технический растворитель «Уайт-спирит»… Протёр тряпочкой…

Я медленно закрыл глаза и также их открыл. За свой опыт я видел многое. Я видел, как люди кормили огненных саламандр мороженым, как купали электрических угрей в ванне и как пытались лечить кислотного суслика содой.

Но натереть Вулканического Панголина техническим растворителем, это было новое слово в области человеческой изобретательности.

«Уайт-спирит» при контакте с эфирно-активным панцирем вступал в реакцию с остаточным теплом Ядра. Растворитель испарялся, пары проникали через поры в пластинах, и Ядро, реагируя на химический раздражитель, начинало перегреваться, пытаясь «выжечь» чужеродное вещество.

Панцирь, рассчитанный на внутренний жар, от внешнего химического ожога терял целостность, пластины трескались, и через трещины выходил ядовитый эфирный газ, тот самый зелёный дым, который сейчас заполнял приёмную.

Если Ядро не охладить в ближайшие минуты, оно перейдёт в режим аварийного сброса. А аварийный сброс Вулканического Панголина, это направленный термический выброс, который расплавит переноску, прожжёт смотровой стол и вполне может снести кусок стены. Я видел последствия такого выброса на арене, оплавленный бетон и дыра размером с обеденный стол.

— Денисов, — я повернулся к нему. — В операционную бегом. Мой руки. Будешь моим вторым контуром.

Денисов побледнел ещё на тон, но кивнул и пошёл к раковине. Шаг у него был быстрым, руки тряслись, но он сжал их в кулаки и тряска прекратилась.

— Ксюша, окна. Все. И вентиляцию на максимум, этот газ нельзя вдыхать дольше пятнадцати минут. Саня, владельца проводи на улицу, пусть ждёт на крыльце. И достань из холодильника эфирный буфер, Он в синей канистре, на нижней полке. Неси в операционную, — велел я.

Ксюша уже открывала окно. Саня подхватил мужчину в спецовке за локоть и повёл к двери. Мужчина оглядывался на переноску и бормотал: «Он выживет? Скажите, что выживет…»

Я перенёс переноску в операционную, поставил на стол и открыл крышку. Жар ударил в лицо, как из открытой духовки. Панголин лежал клубком, панцирные пластины подрагивали при каждом вдохе, зелёный газ шёл из трещин густыми струйками, поднимаясь к потолку.

Денисов встал напротив, в перчатках и маске. Глаза над маской были большими, но руки, которые он положил на край стола, лежали ровно.

— Слушай меня и делай только то, что я говорю, — сказал я. — Ни шага в сторону. Понял?

— Понял, — голос за маской был твёрдым.

Саня принёс канистру эфирного буфера. Я набрал первый шприц, длинный, с толстой иглой для глубоких инъекций, и поставил рядом ещё три. Буфер был ледяным на ощупь, и шприц покрылся конденсатом.

Работа началась.

Я взял скальпель. Раскалённый шов между третьей и четвёртой пластинами на хребте пульсировал багровым, и когда я прижал лезвие к шву, скальпель зашипел. Я вёл разрез по линии шва, вскрывая пластину осторожно, миллиметр за миллиметром. Из-под лезвия повалил горячий пар, и кислый, едкий запах, от которого слезились глаза.

— Шприц, — сказал я.

Денисов подал. Я ввёл иглу в оголённый эфирный канал под вскрытой пластиной и нажал поршень. Ледяной буфер пошёл в канал, и панголин дёрнулся, тело в клубке содрогнулось и зашипело. Я придержал зверя левой рукой через термоперчатку, чувствуя жар даже через пять слоёв ткани и латекс.

— Второй шприц. Быстро.

Денисов подал. Я перешёл к следующему шву, вскрыл, ввёл буфер. Панголин содрогнулся снова, и трещины полыхнули ярче, как угли, на которые дунули.

— Это нормально? — спросил Денисов.

— Нормально. Ядро сопротивляется охлаждению, выбрасывает компенсаторную волну. Через три-четыре инъекции волна ослабнет. Держи следующий шприц наготове.

Мы работали. Я вскрывал швы и вводил буфер, Денисов набирал шприцы, подавал инструменты и промакивал мне лоб, когда пот заливал глаза. Жар в операционной стоял такой, что халаты промокли насквозь, и я чувствовал, как рубашка под халатом прилипает к спине. Зелёный газ тянулся к открытому окну, но его становилось всё меньше, буфер делал своё дело, гася реакцию изнутри.

Через сорок минут я дошёл до центрального шва на брюхе, самого глубокого и самого горячего. Здесь Ядро билось прямо под панцирем, и температура была такой, что скальпель в моей руке нагрелся до рукоятки. Я вскрыл шов, и из-под пластины вырвался столб пара, ударивший в потолок.

— Буфер, — сказал я. — Двойная доза. Медленно.

Денисов подал шприц. Руки у него были мокрыми от пота, перчатки скользили, но он держал. Я ввёл иглу в центральный канал, прямо рядом с Ядром, и начал давить поршень. Медленно. Буфер входил в канал и Ядро под пластиной пульсировало, сопротивлялось, толкало обратно. Я давил. Денисов придерживал панголина обеими руками, фиксируя его от рывков.

Через минуту пульсация Ядра начала замедляться. Багровое свечение в трещинах потускнело, став из алого, тёмно-вишнёвым, из вишнёвого, бурым. Зелёный дым иссяк. Температура панциря под моими пальцами падала градус за градусом.

Ещё двадцать минут я зачищал каналы. Промывал каждый вскрытый шов буферным раствором, проверял проходимость, ставил дренажные тампоны в трещины. Денисов работал рядом, молча, подавая то, что нужно, убирая использованное, и ни разу за два часа я не повысил на него голос, потому что не пришлось.

Панголин тихо, сонно зашипел. Панцирные пластины, прижимаясь друг к другу, легли обратно и трещины закрылись, оставив тонкие белые рубцы по линиям швов. Ядро под панцирем билось ровно, на нормальной частоте, и от зверя шло обычное тепло.

Клубок расслабился, и из-под передней пластины высунулся длинный узкий нос с двумя ноздрями, из которых вылетали крошечные колечки обычного белого пара.