Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 17

Он ломал панцирь. Живой, сильный зародыш давил на стенки, и каждый толчок пускал по скорлупе новую сеть мелких разломов.

Я стоял над яйцом в перчатках по локоть, со щипцами для скорлупы, и горло у меня сжало так, что я не мог сглотнуть.

Давай, маленький. Давай.

Трещина расширялась. Скорлупа лопалась изнутри, по линиям наименьшего сопротивления, и я видел, как от главной линии разбегаются мелкие ответвления. Из каждого пробивался золотой свет, и яйцо стало похожим на фонарь с паутиной трещин по стеклу.

Щипцы в моей руке подрагивали, и я заставил пальцы успокоиться. Главное правило при драконьих родах, вбитое в память ещё из учебников, не помогать. Детёныш должен пробить панцирь сам. Каждый толчок изнутри запускает первичную циркуляцию эфира по каналам, прокачивает Ядро, формирует связь между мышцами и энергетической сетью. Если вскрыть скорлупу снаружи, циркуляция не запустится, и дракон родится с мёртвыми каналами.

Моя задача была проще и тоньше. Осколки скорлупы при разломе уходили внутрь, острыми краями к телу, и если один из них пропорет эмбриональную мембрану, детёныш наглотается жидкости и захлебнётся. Поэтому я стоял над яйцом со щипцами и ждал, когда отколется следующий кусок, чтобы перехватить его и отвести в сторону.

Датчик снова запищал. Двести шестьдесят. Двести семьдесят.

Толчок.

Яйцо качнулось в ложементе. По скорлупе пробежала глубокая трещина, от экватора до основания, и крупный кусок, размером с половину моей ладони, просел внутрь. Я успел подцепить его щипцами за край и отвести наружу. Осколок был горячий, щипцы нагрелись и я почувствовал тепло через перчатки.

Второй толчок, сильнее. Яйцо подпрыгнуло на ложементе, и от удара по стационару прокатилась короткая эфирная волна, от которой у Пуховика в вольере встала дыбом шерсть, а Искорка радостно булькнула.

Я поймал ещё два осколка, отбросил их на край вольера, и сквозь расширяющиеся пробоины увидел движение. Что-то мокрое проталкивалось изнутри, давило на стенки, и по скорлупе с тихим треском разбегались новые трещины.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подалась вперёд с пелёнками в руках. — Ему надо помочь?

— Нет. Он сам.

Эфирограф взвыл. Пульс на экране планшета скакнул за триста, кривая ушла вертикально вверх. Экран мигнул белым.

Скорлупа лопнула.

Она раскололась надвое с тяжёлым хрустом, и половинки разъехались в стороны по ложементу. Из разлома вырвался столб ослепительного света и ударил в потолок стационара.

Я зажмурился, отвернул лицо, закрывая глаза предплечьем. За моей спиной Ксюша вскрикнула, Саня выругался сквозь зубы. Эфирная волна прокатилась по помещению, качнула стеллаж с препаратами, опрокинула стакан с водой на стойке, и я почувствовал, как тяжелая, теплая волна прошла сквозь меня, толкнула в грудь и ушла дальше, к стенам.

В вольере леопардёнка треснула искра, Олеся прижала ладонь к решётке плотнее, и разряд погас, не успев разгореться.

Свет померк. Зарево опало, втянулось обратно, и в стационаре осталось только обычное тёплое свечение ламп.

Я убрал предплечье от лица и открыл глаза.

В центре вольера, среди разъехавшихся половинок скорлупы и лужицы мутной эмбриональной жидкости, сидело существо, которое я видел мёртвым в другой жизни.

Маленький. Мокрый. Размером с крупную кошку. Крылья были прижаты к бокам, слипшиеся от слизи, и сквозь тонкую перепонку просвечивали алые прожилки сосудов. Гребень на спине, пока мягкий, тянулся от затылка до основания хвоста и пульсировал тусклым золотым светом в такт дыханию. Длинный тонкий хвост обвивал задние лапки, а передние, неуклюжие, с растопыренными когтистыми пальцами, упирались в дно ложемента, удерживая тело в вертикальном положении.

Четыре лапы, два крыла, гребень, хвост. Всё на месте. Все конечности целы, симметричны, без видимых дефектов. Профессиональный осмотр проводился автоматически, пока остальная часть меня стояла и смотрела на это существо, и в горле ворочался тугой горячий ком.

Вэллор.

Дракон, который в моей прошлой жизни летал над аренами, ломал рекорды и сводил с ума трибуны. Тот самый, чьё Ядро погасло у меня в руках, когда ему вкололи тройную дозу стимуляторов перед финалом Абсолютной Лиги. Его предсмертная магия швырнула Артура Горая и меня на сорок лет назад.

Он сидел в луже слизи и дышал.

В стационаре было тихо. Я слышал собственное дыхание, мерное бульканье Искорки и ничего больше. Саня стоял у стены с круглыми глазами. Ксюша прижимала пелёнки к груди и смотрела на детёныша. Олеся у вольера леопардёнка не шевелилась, только рука на решётке чуть подрагивала. Феликс на жёрдочке молчал, и это молчание было красноречивее любого лозунга.

Детёныш мотнул головой. Влажная мордочка мотнулась из стороны в сторону, стряхивая плёнку слизи, и из-под полупрозрачных век проступили глаза. Янтарные, с вертикальными чёрными зрачками, которые расширились, впуская свет, и медленно сфокусировались.

Он посмотрел на меня.

Из маленькой пасти вырвался звук. Тихий, булькающий, похожий одновременно на рык и на икоту. Детёныш попытался переступить передними лапами, поскользнулся на мокром ложементе, ткнулся мордой в край скорлупы и сердито пискнул.

— Ксюша, — сказал я, и голос мой звучал хрипло, я откашлялся. — Пелёнки. Подай. Сам переложу.

Ксюша шагнула вперёд и протянула мне стопку. Руки у неё были скользкие от геля.

Я взял пелёнку, развернул, и осторожно, обеими ладонями в перчатках, подвёл её под тело детёныша. Чешуя обожгла ткань. Я почувствовал жар даже через термостойкий латекс, и пальцы непроизвольно дёрнулись, но я удержал руки на месте. Приподнял его, вытащил из вольера и опустил на вторую пелёнку, расстеленную рядом.

Мокрый сердитый детёныш лежал на белой ткани. Чешуя подсыхала на воздухе и набирала цвет, наливаясь ярким золотым отливом. Маленькие крылья дрогнули, попробовали раскрыться и тут же сложились обратно, липкие перепонки разойтись ещё не могли.

Я наклонился к датчику эфирографа. Экран на планшете ожил, цифры побежали.

Ядро, шестой уровень. Шестой. У новорождённого. Я перечитал показания дважды, хотя знал заранее, какую цифру увижу.

Пульс сто двадцать и падает, послеродовая стабилизация. Все каналы активны, циркуляция запущена, мембрана целая. Здоровый детёныш дракона.

Здоровый. Золотой дракон.

Я выпрямился. Посмотрел на экран, на цифры, на кривую линию пульса. Потом на детёныша, который лежал на пелёнке, таращился на потолок янтарными глазами и пускал из ноздрей тонкие струйки пара.

— Артура нет, — сказал я вслух, и мой голос вернул тишину в стационар. — Ксюша, набери его. Номер в журнале есть. Если не берёт, звони каждые десять минут, пока не возьмёт.

Ксюша кивнула и выскользнула из стационара.

Я снял левую перчатку. Зубами стянул с пальцев, рука под ней была мокрой от пота и горячей. Я медленно протянул руку и положил голую ладонь на спину детёныша, прямо на мокрую тёплую чешую между сложенными крыльями.

Чешуя была горячей, градусов пятьдесят. Кожу обожгло, но терпимо. Под пальцами частил мелкий пульс, сто двадцать ударов, каждый отдавался вибрацией в мою ладонь.

Детёныш повернул голову и посмотрел на меня одним янтарным глазом. Зрачок сузился и расширился, настраивая фокус. Он видел меня. Живой, тёплый зверь, который только что пришёл в мир и первым увидел лицо районного ветеринара вместо команды корпоративных фамтехов.

Я вслушался. Углубился в канал эмпатии, через который я слышал каждого пациента, кислотных арахнидов, мантикор, грифонов, кого угодно. Канал, который за всю мою новую жизнь не отказал ни разу.

В моей голове стояла глухая пустота. Ядро билось у меня под пальцами. Мощнее, чем у большинства взрослых боевых зверей, и оно молчало. Я давил на эмпатию, продвигался глубже, искал хоть щель, хоть намёк на канал связи, и упирался в стену.

Вэллор смотрел на меня с мокрой чешуёй и паром из ноздрей, он лежал на пелёнке и таращился на меня янтарными глазами, в которых отражался свет хирургической лампы. Он видел меня и чувствовал мою руку. Он тихо булькнул и ткнулся мордой мне в запястье.