Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 15

«Пустите! Неудобно! Жрать давайте! Чешется!!!»

Я включил сканер. Датчики загудели, и на экране поплыла знакомая зелёная сетка эфирных каналов.

Левитационные узлы Ядра горели оранжевым. Мощность работы, триста процентов от нормы. Гравитационные каналы расширены до предела, через них прокачивалось столько эфира, что мопс мог бы поднять в воздух ещё одного такого же мопса.

Я нахмурился и посмотрел на хозяйку.

— Воздушные мопсы зависают максимум на пару секунд. Чтобы Ядро так раскачало каналы, нужен мощный внешний стимулятор. Что он ел со вчерашнего вечера? — спросил я.

Женщина растерянно развела руками.

— Да ничего особенного. Сухой корм, как обычно. Правда, вчера у младшего был день рождения. Мы шариков надувных по комнате расставили. Жорик с ними играл, бегал, весело так лопал их зубами. Прямо гонялся за ними, штук десять загрыз, — ответила она.

Я посмотрел на неё. Потом на мопса и снова на неё.

— Шарики, — сказал я. — С гелием?

Женщина кивнула.

Я потёр переносицу. Тысячи пациентов, два десятка видов интоксикаций, а в моей практике ещё не было случая, когда собака буквально улетала от «переедания».

— Воздушные мопсы впитывают лёгкие элементы из воздуха для работы левитационного контура. Эфирная мембрана втягивает газ и закачивает его в каналы. Ваш пёс загрыз десять шариков с гелием. Мембрана всосала газ, каналы забились лёгким элементом, и гравитационный контур перешёл в постоянный режим работы. У вас собака легче воздуха.

— И что делать⁈ — женщина побледнела. — Он же так с голоду помрёт под потолком!

— Не помрёт.

Я открыл верхний ящик, достал шприц и ампулу с минерально-солевым раствором, эфирный утяжелитель, которым я пользовался при калибровке левитационных пород. Набрал полтора кубика, проверил иглу и вколол Жорику в холку. Мопс пискнул и дёрнулся, но Ксюша придержала его за загривок.

Я убрал шприц и начал массировать Жорику живот. Круговыми движениями, по часовой стрелке, продавливая мягкую шерстистую складку над диафрагмой. Через полминуты из глубин мопса поднялось утробное протяжное урчание, от которого завибрировала платформа эфирографа.

— Саня, — сказал я. — Возьми поводок. Крепко держи.

Саня подскочил и перехватил поводок обеими руками. Я отстегнул фиксаторы.

Жорик, покачиваясь повис в воздухе над платформой. Урчание нарастало, и по эмпатии от мопса пришло короткое, сосредоточенное:

«Щас… щас… щааааас…»

Мопс издал звук. Описать его можно только как писклявый, продолжительный выхлоп, от которого Ксюша зажала нос, Саня отвернулся и выругался, а женщина-хозяйка прижала ладонь ко рту.

Жорик начал снижаться. Медленно, покачиваясь, как сдувающийся матрас, он опускался к платформе, продолжая издавать мелкие писклявые звуки на выдохе. Через десять секунд четыре кривые лапы шлёпнулись о металлическую поверхность, мопс радостно отряхнулся, замотав обрубком хвоста.

По эмпатии тут же хлынуло счастливое:

«Пол! Пол вернулся! Жрать! Гулять! Жрать!»

— С вас три тысячи за укол и консультацию, — сказал я, снимая перчатки. — И больше никаких шариков с гелием. В следующий раз он у вас в форточку улетит, и будете ловить по району с сачком.

Женщина горячо закивала, расплатилась, подхватила Жорика на руки и вышла, прижимая мопса к груди так плотно, будто боялась, что он взлетит прямо с крыльца.

Саня помахал рукой перед носом, разгоняя остатки гелиевого выхлопа.

— Боевой газ, — констатировал он, открывая форточку. — Надо было к нему корзинку привязать. Катали бы детей по району, озолотились бы.

Ксюша за стойкой тихо смеялась, уткнувшись лбом в сложенные руки. Шипучка на её плече щёлкала челюстями, принюхиваясь к запаху, который явно не входил в ее представления о мире.

К полудню поток клиентов схлынул. Я закончил с грифонёнком, у которого западал третий эфирный клапан, выписал рецепт и отпустил хозяйку. Вымыл руки, вытер полотенцем, сел за стойку и потянулся к кружке с чаем, которая успела остыть.

Колокольчик над дверью тренькнул.

Олеся вошла быстро, пригнувшись от ветра, она захлопнула за собой дверь коленом, потому что обе руки были заняты. В правой она держала пакет, из которого торчал край фольги, а в левой, картонный стаканчик с кофе, судя по надписи маркером на крышке, двойной, без сахара. Мой.

Она была в рабочем фартуке, наспех накинутой куртке поверх него. Под глазами лежали тени от двенадцатичасовых смен и череды банкетов, но когда она увидела меня за стойкой, лицо у неё изменилось. Тени остались, усталость тоже, но поверх них проступило что-то тёплое и мягкое.

Я встал и подошёл.

— Привет, — сказала она и протянула мне стаканчик. — Вырвалась на пятнадцать минут. Соскучилась.

Я забрал стаканчик, и мои пальцы накрыли её. Она не убрала руку. Кожа у неё была холодная от улицы и чуть шершавая от постоянного мытья посуды.

— Я тоже, — сказал я. — Когда у вас закончатся эти банкеты?

— В воскресенье последний. Свадьба на сто двадцать человек, Марина уже третий день маринует мясо, у неё весь холодильник забит и характер соответствующий.

— Значит, в понедельник я тебя украду. На целый выходной. Телефон выключаешь, фартук снимаешь, и мы идём куда-нибудь, где не пахнет рагу.

Олеся фыркнула.

— Покровский, от тебя пахнет антисептиком и шерстью. Ты уверен, что хочешь критиковать чужие запахи?

— Шерсть Пуховика это благородный аромат, — возразил я. — Элитная парфюмерия для ценителей.

Она засмеялась, тихо, чтобы не мешать, и я почувствовал, как её пальцы под моими чуть сжались. Мы стояли у стойки администратора, пакет с рагу лежал между нами на столешнице, и пятнадцать минут казались одновременно вечностью и ничем.

Саня за нашими спинами внезапно увлёкся потолком. Он стоял, запрокинув голову, и с огромным интересом разглядывал плафон лампы. Ксюша уткнулась в регистрационный журнал и заполняла карточку с такой сосредоточенностью, словно от правильного написания клички пациента зависела судьба мировой ветеринарии.

Олеся скосила на них глаза и чуть улыбнулась.

— Твоя команда очень тактичная, — шепнула она.

— Они учатся, — шепнул я в ответ.

Олеся придвинулась ближе.

— Миш, — сказала она совсем тихо, так что я скорее прочитал по губам. — Я правда соскучилась. Записки на кухне, это мило, но мне их мало.

Я открыл рот, собираясь ответить что-то такое, от чего записки на кухне покажутся жалким суррогатом.

Из стационара ударил крик.

Высокий, срывающийся, с раскатистым «р» и металлическим дребезжанием, который мог издать только один обитатель моей клиники, тот, кого природа наградила голосовым аппаратом совы и словарным запасом марксиста.

— Ахтунг! — Феликс орал так, что стёкла в стеллаже зазвенели. — Внимание! Буржуазный инкубатор! Оно лезет! ЯЙЦО ВЫЛУПЛЯЕТСЯ!!!

Олеся вздрогнула и вцепилась мне в рукав халата. Ксюша вскочила из-за стойки, журнал грохнулся на пол. Саня выронил швабру, и черенок с деревянным стуком покатился по кафелю к стеллажу.

Я сунул стаканчик с кофе Сане в руку, развернулся и побежал к стационару.

Дверь стационара я рванул на себя, и оттуда ударило жаром.

Густым, плотным, как из открытой печи. Воздух обдал лицо и забился в лёгкие, я вдохнул и закашлялся, потому что температура в помещении подскочила градусов на пятнадцать и дыхание перехватило от резкого перепада. Пот мгновенно выступил на лбу и потёк по вискам.

Термовольер стоял у дальней стены.

Обычно он горел ровным багряным огнём, спокойным. Сейчас он пульсировал. Багровые вспышки шли одна за другой, быстрые и тяжёлые, будто внутри колотилось огромное сердце, и с каждым ударом свет разгорался ярче, заливая стены стационара красными волнами. Тени от вольеров прыгали по потолку.

Я шагнул ближе, заглянул внутрь и увидел трещину на яйце.

Вэллор идет!

Глава 7

Тонкая, чёткая линия шла наискосок через верхнюю треть скорлупы, от макушки к экватору. Из щели пробивался свет. Яркий, с золотистым оттенком, от которого у меня заломило глаза, и я прищурился. Свет Ядра. Чистый, концентрированный, такой плотный, что я почувствовал его кожей лица.