Рысюхин, вы в 19 бароном стали? (СИ) - "Котус" - Страница 3

Но, опять же, не всё так запущено, как в мире деда: макр или даже два-три занимают намного меньше места, чем порох. Тем более, что над ним ещё и пустое место зачем-то оставляют часто. В результате гильза «здесь» получается намного короче, чем «там», дед постоянно обзывает их «обрубками». Так, в нашей «Кроне» гильза вдвое короче снаряда, и это при том, что снаряд на треть длины уходит в гильзу. И в диаметре наши лишь чуть-чуть больше снаряда, исключительно для удобства обтюрации. А если гильзу раздует — то усилие по извлечению пропорционально площади соприкосновения. Короче, нашу выдрать из казённика с три-четыре раза проще, чем тридцатимиллиметровую из мира деда. И магазин за счёт этого короче, и казённик, и ход затвора — а это всё экономит массу орудия. Ха, потому, помимо всего прочего и не восемьдесят кило «Крона-А»!

Ну, и всё для съёмного магазина: горловина, направляющие, защёлки, лепестки, которые нужно нажать для извлечения магазина. Всё почти как в винтовках, только размером сильно побольше. С этими доработками «Крона-А», как стали называть автоматическую версию, потяжелела до пятидесяти трёх килограммов «с хвостиком» пустая, снаряжённый магазин на восемь выстрелов добавлял ещё чуть больше четырёх с половиной, итого — почти пятьдесят восемь.

Старокомельский, глядя на полученное изделие, внезапно заметил:

— А ведь вы, Юрий Викентьевич, сейчас по сути выполнили все требования того давешнего конкурса на пехотное орудие, оно же траншейная пушка. По весу вписывается, по назначенным задачам — тоже всё выполняет, с лихвой.

— Не совсем, Иван Антонович. Во-первых, длина слишком велика, с такой в окопе не развернёшься. Во-вторых, нет щита, обеспечивающего противопульную защиту.

— Щиток есть на станке, формально требование выполнится. А что до длины… Если обрезать ствол вдвое, характеристики сильно пострадают?

— Хмм… Макр быстрее передаёт энергию снаряду, чем порох, в случае пороховой пушки укорачивание ствола вдвое было бы более болезненным. Но и у нас это даром не пройдёт: начальная скорость упадёт где-то шестисот-семисот метров в секунду, считать надо, чтобы точнее сказать. Соответственно настильность ухудшится, бронепробитие снизится. Короче говоря, прощай, «высокая баллистика». Ну, и кучность с точностью упадут сильно, особенно на расстояниях от полукилометра и дальше.

— Ага. То есть, получится как раз то, что пехота и хотела: начальная скорость — как у «полковушек», то есть, на принятом уровне, привычная баллистика. Что до точности — в задании упор делался на стрельбу на дистанциях до пятисот метров. Кстати, она же при таком обрезании полегчает?

— Да, килограммов восемь-десять сбросим.

— Вот! Если ещё картечный выстрел в комплект сделать — пехота такой обрез с руками оторвёт!

«По селу бегали пьяные евреи и пугали баб своими обрезами» — влез дед с очередной непонятностью. Причём судя по интонации, он долго терпел, но в итоге его «прорвало».

«Какие евреи⁈ При чём тут обрезы какие-то? И почему только баб⁈»

«Ай, долго объяснять, потом как-нибудь».

— «С руками оторвёт» — это, Иван Антонович, про того, кто попробует из нашей малышки с рук выстрелить. Если переделать наш трёхногий станок, что предназначен для стрельбы лёжа, хотя бы на стрельбу с колена — пушку с ним в сборе мало кто поднимет, шутка ли — тридцать два кило в плюс, и это без щитка, щиток ещё восемь. Не говоря уж о том, чтобы с ней по окопам бегать. А вдвоём носить — мягко говоря, тесновато будет в окопе.

— Ничего страшного, всё равно так, как это видели авторы конкурса в штабах, никто использовать не будет, для этого уже с успехом применяют переделанные крепостные ружья по предыдущему проекту. А для смены позиции и троих привлечь можно. Или колёсный станок, пусть он и тяжелее треноги, зато нести не надо.

— Ладно-ладно, я же вижу, куда вы клоните. Сделаю один укороченный экземпляр, пусть гвардейцы наши с ним побегают, поразвлекутся силовой гимнастикой на свежем воздухе. Может, на самом деле польза какая-нибудь выйдет.

Приехавшие в имение музыканты были под впечатлением от автобуса: герметичный металлический корпус, панорамные стёкла на резиновом уплотнителе, кондиционер — это вам не конка, в которой даже при напрочь выставленных из рам окнах летом порою душно бывает, а ещё почти всегда пыльно и периодически накатывает характерный запах от лошадей. Плюс въезд в полуподвал, по последней моде, причём видно, что это закладывалось сразу при строительстве дома. Но всё это ушло на задний план после знакомства с репетиционным залом.

— Ого! — воскликнул один из них. — Это нам описывали как «небольшой зал для семейных репетиций»⁈ Что же тогда у нас на базе?

— Похоже, ребята, мы репетировали в чулане.

— Зато это был чулан консерватории! Ну, судя по останкам инструментов в нём.

Музыканты, похоже, из одного ансамбля или, как минимум, неплохо знакомые между собой, рассмеялись, хоть у некоторых смех казался горьким.

— Отлично! Где репетировать — вижу. Но речь же шла и о записи пробных дисков. Куда поедем записывать?

— Никуда не поедем.

— Запись отменятся⁈ — музыканты зароптали, опасаясь уменьшения оплаты.

— Нет, не отменяется. Просто ехать никуда не нужно — студия в соседнем помещении.

На меня посмотрели со смесью зависти и недоумения, мол «вот бы нам» и «а здесь-то это зачем», в то время как жёны тихо хихикали, стараясь не привлекать к себе внимания. Да и я встречал музыкантов «в домашнем». Нет, конечно, не в халате, ни в коем случае, это уж совсем дурной тон, но в насквозь штатском льняном костюме — по погоде. И выглядел явно не слишком представительно, хоть «адамантовый» перстень главы рода и баронский перстень рядом статус мой показывали, не допуская излишней фамильярности.

— Студия? Дома⁈ — всё же не выдержал тот, кто выглядел лидером команды. — Ой, простите! Вяхирев, Игнат Петрович, шляхтич герба Вяхирь[1] Минской губернии.

— Барон Рысюхин, Юрий Викентьевич, — решил не тащить весь хвост из регалий я.

— Очень при… Простите, ваша милость, тот Рысюхин, который «Вальс-бостон»⁈

— Тот-тот! — подключилась Маша. — Другой пока слишком мелкий ещё, чтобы что-то писать.

— И не только «Вальс-Бостон», а ещё и «Надежда», и «Место наших встреч», и много чего ещё! — а это уже Ульяна.

— А эти две скромницы — авторы музыки почти ко всему этому и многому другому. Выпускницы Могилёвской художественной академии имени Тапирова по классу композиции и личные ученицы профессора Лебединского.

— А, ну, тогда всё понятно! У вас всё это вполне уместно.

— Подождите, а вы что же, не знали, куда едете⁈

— Ну, знакомые попросили помочь хорошим людям и просто красавицам записать кое-что из их домашних сочинений, мол, инструментов не хватает и тех, кто на них играет.

— И не страшно было ехать куда-то, невесть куда? А вдруг бы тут сектанты какие-то были?

Музыканты рассмеялись.

— А что с нас брать-то, если грабителям? И сектанты тоже — нас дюжина более-менее крепких парней, половина — дворяне, при оружии, неужели не отбились бы? Ну, и самое главное, мы же по рекомендации!

Начавшуюся после череды извинений и представлений репетицию чуть было не сорвал младший Рысюхин. Точнее, его зверюга, которая вошла в зал с таким видом, словно мы должны были её дождаться, но почему-то этого не сделали. Увидев входящую с деловым видом рысь музыканты изрядно струхнули, пришлось срочно вмешиваться:

— Спокойно, это не дикий зверь, это фамильяр одной любопытной и безответственной личности. — И, повернувшись ко входу позвал: — Роман Юрьевич, извольте войти!

Ну, а когда сын зашёл в зал, вызвав шепотки и улыбки приказал:

— Бери свою кошатину и идите в другое крыло, не мешайте работать. Я потом дам послушать, что получится.

Ромка надулся, а кто-то из музыкантов предложил:

— Может, пусть остаются? Посидят в уголке, послушают. Станет скучно — сами уйдут.

Вообще-то вмешательство в воспитание наследника — это полное безобразие, бабуля бы уже скандал устроила, но я сделал скидку на то, что натуры творческие, да и вопрос кажется бытовым, а не воспитательным.