Черная вдова с двумя детьми желает познакомиться! (СИ) - Смеречинская Наталья - Страница 32

Неожиданно под пальцами что-то дёрнулось. Я замерла, почувствовав, как дневник шевельнулся, словно живой. Прежде чем я успела отдёрнуть руки, книга мягко выпала из моих пальцев и с глухим звуком ударилась о стол. На секунду всё стихло, а затем страницы начали переворачиваться сами собой.

— Что за… — выдохнула я, вскакивая с места, как ошпаренная, и попятившись от стола, ощущая, как мелкие мурашки бегут по спине.

Дневник не просто переворачивал страницы, он как будто искал что-то. Лист за листом перелетали в воздухе, пока наконец книга не остановилась на одной странице. Текст, который до этого выглядел обычным, внезапно вспыхнул серебристым светом, высвечивая тонкие строчки рукописного текста. Я шагнула ближе, уже не столько испуганная, сколько зачарованная этим зрелищем.

Эти слова я точно никогда раньше не видела. Они не просто покоились на страничке, которую я как будто пропустила в прошлый раз, а натурально появились из ниоткуда.

Запись была странной, почти злой, но от неё веяло холодной рациональностью. Она явно принадлежала матери Элеоноры — бабушке Мадлен. Судя по почерку, этот отрывок был вписан давно, но выглядел так, будто именно сейчас хотел быть найден.

Хммм, значит дневник не все мне показывает? Интересно... Что еще ты скрываешь мой волшебный и не совсем дружелюбный артефакт?

Но не суть... Я наклонилась внимательно вчитываясь в строки послания, что передавали мне из прошлого и явно затрагивали настоящее.

Запись гласила:

"Джерардина. Эта девчонка — сплошное разочарование. Её дар не приносит семье пользы, а только проблемы. Он выедает её изнутри, превращая в слабую, бесполезную обузу. Вместо того чтобы научиться сдерживать эту силу и сделать что-то полезное, она только плачет и умоляет о помощи. Жалкое зрелище. Её хлипкий характер и бесконечные слёзы подтверждают, что она недостойна быть частью нашего рода."

Я сглотнула горький ком. "Девчонка"? Это явно была родственница, но кто она? И почему мать Элеоноры говорила о ней с такой холодной пренебрежительностью?

Дальше текст становился ещё более пугающим.

"Этот дурацкий дневник предложил мне решение — утянуть часть её дара на себя, перераспределить. Я даже думать не хочу о ритуале, который позволил бы мне это сделать. Кто будет настолько глуп, чтобы рисковать своей жизнью, здоровьем и здравым рассудком ради девчонки? У меня уже есть одна дочь, нормальная, сильная, без изъянов. Элеонора. Этого мне достаточно."

Я замерла, холод пробежал по коже. Внезапно я поняла, что она говорит не просто о какой-то абстрактной девочке. Она говорила о своей младшей дочери. О сестре Элеоноры.

Мой взгляд метнулся по строчкам, но текст вдруг начал гаснуть, словно выцветать на глазах. Я лихорадочно пыталась найти конец, понять, что же случилось с той девочкой, но дневник замер.

— Нет, нет, нет, — пробормотала я, переворачивая страницы в надежде, что найдётся продолжение, но их будто стерло.

Мои руки задрожали. Я села на стул, чтобы удержаться на ногах. Что это за кошмар? Младшая дочь… Младшая сестра Элеоноры? Она была носительницей дара, и он её погубил? А мать… Она даже не попыталась ей помочь.

Они чудовища! Все они самый ужасный вид монстров, скрывающихся за привлекательной оболочкой.

Хуже маньяков и серийных убийц. Те хотя бы что то испытывают убивая своих жертв, а эти.... Равнодушны до такой степени, что готовы спокойно смотреть, как медленно и мучительно гибнет кровь от крови и плоть от плоти.

Такая безжалостность ужасает. Если бы эти женщины не скрывались поколениями и находили жертв среди более могущественных мужчин, что давало бы в их руки больше власти, то я просто боюсь представить, что они могли бы натворить.

Дневник опустился на мои колени, а голова пульсировала от переполняющих мыслей. Что случилось с этой несчастной Джерардиной? Жива ли она? Или её просто оставили умирать? Что сделал с ней дар и чего мне ожидать для своего ребенка?

Мадлен! Моя девочка! Готова ли я так же равнодушно смотреть, как она мучается умирая?

Ответ был очевиден. Руки снова лихорадочно начали перебирать дневник.

— Я знаю, что он там есть! — цедила я сквозь зубы перебирая десятки страниц бесполезной информации от трех недалеких куриц — Покажи по-хорошему! Я так просто от тебя не отстану!

Страницы дневника оставались неподвижными, словно глумились над моими попытками. Слишком хорошо я уже поняла его характер — этот артефакт сам решал, что показывать, а что скрывать. Однако на этот раз я не собиралась уступать.

— Ты мне поможешь, хочешь ты этого или нет, — прошипела я, буквально вдавливая пальцы в пожелтевшие страницы. — Если ты смог показать одно воспоминание, значит, в тебе есть ответы. А теперь покажи мне, что случилось с Джерардиной!

Дневник дрогнул. Только раз, еле ощутимо, но я это заметила. Он словно пытался ускользнуть от моих рук. Я удержала его, крепко сжав коричневую обложку, словно это могло заставить его подчиниться.

— Слушай, если ты настолько умный, что можешь реагировать на мои слова, — продолжила я, с трудом сдерживая злость, — тогда пойми: мне не нужны твои игры. Я пытаюсь защитить ребёнка. Ты хочешь, чтобы всё повторилось? Чтобы ещё одна девочка погибла, как Джерардина?

Мои слова повисли в воздухе, и вдруг дневник снова начал перелистывать страницы. На этот раз медленно, как будто обдумывая мой запрос. Я замерла, наблюдая за его движением, пока он не остановился на новой странице. На бумаге снова проступил текст, но теперь слова казались выжженными, словно каждая буква была вписана с силой, оставляя следы боли.

"Дар — это не благословение. Это проклятие. Он забирает больше, чем даёт, и разрушает всё вокруг, если его не сдерживать. Джерардина не смогла. Она сгорела, как свеча, потому что никто не захотел взять на себя её боль. И никто не запомнил её, кроме этого дневника. Она была жертвой. Тех, кто носит этот дар, всегда ждёт одна судьба, если они не научатся контролировать его и останавливать: гибель."

Моё дыхание сбилось. Это было не просто воспоминание. Это было предупреждение. И, судя по всему, записал его кто-то, кто понимал, о чём говорит.

— Сгорела… — прошептала я, почти боясь верить словам.

Я едва успела осознать увиденное, как текст снова начал исчезать. Я протянула руку, будто могла остановить его, но это было бесполезно. Всё вернулось к обычному виду, а дневник снова стал неподвижным.

Моё сердце колотилось. Теперь я знала наверняка: Мадлен нельзя оставить наедине с её даром. Он уже сейчас слишком силён для неё. Если я ничего не сделаю, это закончится так же, как с той несчастной Джерардиной.

— Ты показал мне это не зря, — сказала я вслух, глядя на дневник. — Значит, ты можешь помочь. Я хочу знать каким способом его можно остановить!

Но дневник даже не шевельнулся. Его неподвижность раздражала и вызывала ощущение, будто он насмехается.

— Давай так....

Начала я выстраивать свой самый важный ультиматум в жизни, но меня перебили.

— Мама! — воскликнул Теренс, вбегая на кухню с таким видом, будто за ним гналась целая армия.

Я резко обернулась, дневник чуть не выскользнул из рук. За Теренсом поспешно следовала Мадлен, её кукольное лицо было напряжённым.

— Что случилось? — спросила я, откладывая дневник на стол.

— Там кто-то приехал! — выпалил Теренс, показывая в сторону двери. — Под домом стоит повозка! И там мужчина… странный какой-то.

— Повозка? — переспросила я, нахмурившись. — Кто это может быть?

— Я не знаю! — почти выкрикнул он, его глаза были широко распахнуты от волнения. — Но он смотрел на дом, как будто что-то ищет.

Мадлен подошла ближе, сжала мой рукав и тихо добавила:

— Он странный, мама. Мне он не нравится.

Я почувствовала, как в груди замерло. Кто мог приехать сюда так рано? Николас только что ушёл в деревню. Значит, это был кто-то чужой.

— Ладно, успокойтесь, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Оставайтесь здесь. Я посмотрю, кто это.