Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 94

Шуруп ухмыльнулся.

– Понял, командир. Сделаем по красоте. Он в штаны наложит.

Я кивнул.

– Вот и отлично. А теперь я поехал к Свете. У меня свидание.

Я вышел из подвала. Морозный воздух показался свежим и чистым.

Я купил три красных гвоздики у замерзшей бабки возле метро. Цветы в январе стоили безумных денег, но у меня они были.

Светочка ждала меня возле кинотеатра. Она переминалась с ноги на ногу в своих изящных сапожках. На ней была пушистая белая шапочка. Она выглядела как Снегурочка из старой доброй сказки.

Увидев меня, она радостно замахала рукой.

Я подошел. Протянул ей цветы.

Она ахнула. Спрятала замерзший нос в лепестки.

– Геночка… Какие красивые! Где ты их достал в такой мороз?

– Для тебя, Светик, я готов достать подснежники из‑под сугробов, – я обнял ее. Поцеловал в холодную щеку. – Пойдем в кино. Там тепло и показывают французскую комедию.

Мы сидели в темном зале. На экране Луи де Фюнес смешил зрителей. Люди вокруг хохотали. Света положила голову мне на плечо. Ее рука уютно устроилась в моей широкой ладони.

Я смотрел на экран, но мысли мои были далеко.

Моя линия обороны выстроена идеально. Враги нейтрализованы. Марина спасена и убрана с доски. Игорек загнан в угол и парализован страхом. КГБ довольно моей работой. Моя армия сыта, одета и вооружена инструментами.

Мы контролируем район. Мы играем музыку будущего.

Я крепче сжал руку Светы.

Старый солдат внутри меня наконец‑то мог позволить себе короткую передышку. Зима семьдесят первого года была суровой, но мы научились разжигать в ней свой собственный огонь.

После сеанса мы шли по заснеженному бульвару. Снег скрипел под ногами.

– Гена, – Света посмотрела на меня снизу вверх. – А Зоя Михайловна сказала, что тебя могут забрать в армию осенью. Это правда?

Я усмехнулся. Армия. Советская срочная служба. После того, что я прошел в своей прошлой жизни, два года в сапогах казались легкой прогулкой в пионерский лагерь.

– Не переживай, родная. Я умею чинить моторы. Умею стрелять. И умею договариваться с начальством. Если призовут – буду служить ближе к дому. А может, и бронь получу от райкома. Мы этот вопрос решим.

Она вздохнула с облегчением.

– Я буду тебя ждать. Сколько угодно.

– Не придется ждать долго, – я прижал ее к себе. – У нас впереди целая жизнь. И мы проживем ее правильно.

Мы дошли до ее подъезда. Я проводил ее до квартиры. Убедился, что замок щелкнул.

Вышел на улицу. Закурил.

Дым поднялся в темное морозное небо. Я вспомнил предупреждение Смирнова о новых южных цеховиках. Они придут. Обязательно придут. Хищники всегда возвращаются туда, где пахнет деньгами.

Но теперь они столкнутся не с разрозненными уличными бандами. Они столкнутся со мной. С моей Гвардией. С моим опытом.

Я затушил окурок. Поправил воротник куртки.

Шагнул в зимнюю ночь. Я готов к новому бою. Потому что этот город принадлежит нам. И мы его никому не отдадим.

Глава 20

«Если в сильный мороз у вашего ГАЗ‑51 или старенького „Москвича“ начал пронзительно, до зубной боли свистеть ремень генератора, не спешите глушить мотор и лезть с ключами натягивать ослабший узел. Советский шофер знает секрет: достаточно взять обычный кусочек канифоли, которым паяют радиодетали, и аккуратно натереть им поверхность ремня. Свист исчезнет мгновенно».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года не сдавался. Он вцепился в Москву ледяными когтями, вымораживая улицы до звона. Снег под ногами не хрустел, а сухо и злобно визжал. Небо казалось высеченным из сплошного куска серого чугуна, а из заводских труб поднимались ввысь густые, прямые, как колонны, столбы белого дыма.

В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют обжигающий чай с малиновым вареньем и слушают по радиоприемнику бодрые рапорты о том, как наши луноходы бороздят космические просторы.

Но мы сидели в подвале.

Подпольная студия Славы Джими в районном ДК превратилась в наш второй дом. Здесь пахло канифолью, нагретым текстолитом усилителей и крепким черным чаем. Стены, обитые яичными лотками, глушили звуки внешнего мира, создавая идеальный вакуум для творчества.

Я сидел на продавленном диване, закинув ноги на старый ящик из‑под аппаратуры, и неторопливо протирал гриф своей электрогитары бархоткой. Давид, сбросив свитер и оставшись в одной футболке, методично отбивал сложный, ломаный ритм на своих чехословацких барабанах. Витька Шуруп, нацепив на нос круглые очки а‑ля Джон Леннон, с умным видом ковырялся паяльником во внутренностях гитарной примочки.

– Чуваки, – Слава Джими вынырнул из‑за своего пульта, сдвинув наушники на шею. Его длинные волосы растрепались, глаза горели фанатичным огнем. – Вы просто не понимаете, что мы наделали! Вчера на «туче» у фарцовщиков наши бобины уходили по пятерке за штуку! Перекупщики дерутся за записи! Вы – бомба, мэн! Ваш «Гром» слушает вся Москва, от спальных районов до общаг МГУ!

Кабан, который в этот момент с аппетитом уплетал бутерброд с докторской колбасой, довольно заржал, едва не подавившись.

– А то! Наш Гендос фуфла не гонит! Мы теперь, считай, как эти… как «Роллинг Стоунз», только с комсомольскими значками!

– Смех смехом, Серега, – я отложил гитару и посмотрел на звукорежиссера. – Слава, если барыги делают на нас такие бабки, где наш процент? Нам аппаратуру обновлять надо. У Шурупа бас фонит на верхах, а мне нормальные струны нужны, а не этот суррогат.

Джими внезапно погрустнел. Он отвел глаза, достал измятую пачку «Явы», нервно закурил.

– Тут такое дело, Гена… Я поэтому вас сегодня и собрал пораньше. Проблемы у нас наклевываются. На рынке.

Я мгновенно подобрался. Внутренний полковник спецназа вытеснил расслабленного рок‑музыканта за долю секунды.

– Докладывай. Четко и по сути.

Слава затянулся, пустив струю дыма в желтый свет лампы.

– На «тучу» (аналог «Горбушки») зашли новые люди. Не наши, не московские. Южные. Серьезные дяди в дубленках. Они подминают под себя весь черный рынок винила и магнитиздата. Вчера они подошли к моим знакомым писарям. Сказали, что теперь монополия. Любая пленка, любой пласт, который продается на районе – облагается налогом. Пятьдесят процентов в их общак. А кто будет ерепениться – тому аппаратуру разобьют, а пальцы в дверном косяке защемят.

Шуруп побледнел и выронил паяльник.

– Пятьдесят процентов⁈ Да они оборзели! Это же бандитизм чистой воды!

– Это не бандитизм, Витя, – мой голос стал тихим и холодным. – Это свято место, которое пусто не бывает. Империя Штерна рухнула. Баксан исчез. Появился вакуум власти. И в этот вакуум немедленно хлынули хищники покрупнее. Те, кто раньше боялся сунуться в Москву, теперь решили, что город бесхозный.

Я встал, прошелся по подвалу. Мозг работал как аналитическая машина. Южные цеховики и бандиты. Те самые, о которых меня предупреждал майор Смирнов. Они не стали ждать весны, а начали экспансию. И начали ее с малого – с рынков, с фарцовщиков, с подпольных студий. Прощупывают почву.

– Слава, – я остановился перед звукорежиссером. – Они знают, чьи записи они пытаются обложить данью? Они знают, кто такой Мордов?

– Да им плевать, Гена! – в отчаянии взмахнул руками Джими. – Они сказали: «Пусть ваш патлатый гитарист хоть Брежневу жалуется, а бабки чтобы к пятнице были у нас». Их бригадир, какой‑то Рустам, килограмм под сто весом, бывший борец. С ним еще пятеро таких же быков. У них стволы, Гена. Настоящие стволы, а не арматура, как у Баксана!

Кабан угрожающе хрустнул костяшками пудовых кулаков. Ссадина на его брови, оставшаяся с прошлого боя, налилась кровью.

– Командир, дадим им прикурить? Я своих мотористов подтяну. Мы этих борцов в бараний рог скрутим!

– Отставить горячку, Серега, – я жестко оборвал его. – Борцы со стволами – это не пьяная гопота в подворотне. Полезем в лобовую – получим маслину в живот. Тут нужна стратегия.