Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 75

Я не стал оправдываться. Оправдания всегда звучат как вина. Я пустил в ход тяжелую артиллерию – офицерское обаяние и легкую наглость.

Я рассмеялся. Обхватил ее за талию обеими руками. Притянул к себе вплотную.

– Светик. Радость моя. Ты думаешь, я втихаря бегаю по парфюмерным магазинам? Я сегодня полчаса ругался с комсоргом в его кабинете. У него секретарша сидит, духами обливается так, что топоры ржавеют. Провонял весь кабинет.

Я посмотрел прямо в ее глаза.

– Мне кроме тебя никто не нужен. Ты моя единственная русалка в этом океане кильки в томате.

Света фыркнула. Попыталась вырваться, но я держал крепко. Улыбка предательски тронула ее губы.

– Точно секретарша? – она шмыгнула носом.

– Точно. Даю слово комсомольца.

Я поцеловал ее. Долго, крепко. На морозе губы казались особенно горячими. Она обмякла в моих руках. Инцидент был исчерпан. Опыт решает всё.

Мы дошли до старого Дома культуры на окраине. Спустились в глубокий подвал.

Здесь находилось царство Славы Джими. Подпольная студия звукозаписи. Стены были обиты картонными упаковками от яиц для акустики. Пахло канифолью, нагретым пластиком и сладковатым дымом.

Джими сидел за огромным пультом, утыканным тумблерами. Он крутил бобины на магнитофоне «Акай». Волосы стянуты резинкой, круглые очки блестят.

– Пис, чуваки! – он махнул нам рукой. – Проходите. Аппарат греется.

В углу уже сидели мои музыканты. Шуруп терзал бас‑гитару. Давид настраивал малый барабан. Чехословацкая установка «Амати», добытая Вахтангом, сверкала хромом.

Света скромно села на старый диванчик в углу. Я достал свою гитару. Воткнул шнур в усилитель. Проверил строй.

– Ну что, Джими. Готов писать историю? – я подошел к микрофону.

– Всегда готов, мэн. Жгите. Пленка пошла.

Я кивнул Давиду. Он отбил ритм палочками. Раз. Два. Три. Четыре.

Я ударил по струнам. Густой, перегруженный фуззом звук заполнил подвал. Это был тяжелый, тягучий рифф. Я решил сыграть вещь, которая идеально отражала атмосферу этого серого, скованного льдом советского времени.

Песня группы «Наутилус Помпилиус». «Скованные одной цепью». Илья Кормильцев напишет этот гениальный текст только в восьмидесятых. Но здесь и сейчас эти слова звучали как откровение.

– Круговая порука мажет, как копоть… – мой голос звучал низко, с оттяжкой. Я пел не для партийных бонз. Я пел для улиц. – Я беру чью‑то руку, а чувствую локоть. Я ищу глаза, а чувствую взгляд, где выше голов находится зад…

Бас Шурупа ухал, как метроном рока. Давид лупил по тарелкам с кавказской страстью. Аппаратура Джими выдавала плотный, фирменный звук.

– За красным восходом – розовый закат… Скованные одной цепью, связанные одной целью!

Я рубил аккорды. Я вкладывал в эту песню всю свою злость. На Штерна, на Баксана, на систему, которая заставляла меня лгать любимой девушке.

Слава Джими за пультом качал головой в такт. Его глаза за очками закрылись от кайфа. Он крутил ручки эквалайзера, выстраивая частоты. Света сидела, прижав руки к груди. Она не понимала всего смысла жестоких слов, но она чувствовала сумасшедшую энергетику.

Мы закончили на пронзительной, визжащей ноте. Звук растворился в картонных стенах.

Джими нажал кнопку «Стоп». В подвале стало тихо.

– Чуваки… – прошептал звукорежиссер. – Это атомная бомба. Мы порвем этот сонный город на куски. Я эту бобину размножу. Завтра она будет играть из каждого кассетника на районе. Это шедевр, мэн.

Я вытер пот со лба. Улыбнулся.

– Размножай, Слава. Пусть слушают.

Но наша творческая идиллия прервалась самым грубым образом.

Железная дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге стоял Кабан. Он тяжело дышал. На его скуле краснела свежая ссадина. Куртка порвана на плече.

– Гендос! – рыкнул Серега. – Беда!

Я мгновенно отложил гитару. Музыкант умер. Ожил командир штурмовой группы.

– Докладывай. Коротко.

– Баксановские, – Кабан сплюнул кровь на бетонный пол. – Они приперлись к главному входу ДК. Человек пятнадцать. Трясут студентов. Отбирают кассу. Я одного зацепил, так они толпой навалились. Еле ушел. Баксан там. Орет, что ждет тебя. Говорит, пришел должок за подворотню забирать.

Мои челюсти сжались. Баксан сделал свой ход. Он привел стаю. Прямо на мою территорию. К моей студии.

Я посмотрел на Шурупа. Витька побледнел, но решительно отложил бас‑гитару.

– Витя. Давид, – мой голос был спокойным и холодным. – Инструменты не бросать. Сидите здесь со Светой. Заприте дверь изнутри. Джими, выруби свет. Никому не открывать, пока я не подам голос.

Светочка вскочила. Ее лицо исказил ужас.

– Гена! Не ходи! Вызови милицию! Их много! Они убьют вас!

Я подошел к ней. Крепко обнял. Поцеловал в лоб.

– Милиция не успеет, родная. Это мой район. Моя земля. И я не позволю здесь гадить. Жди меня.

Я развернулся.

– Серега. Пошли. Покажем им экспериментальную медицину.

Мы выскочили из подвала. Взлетели по бетонным ступеням.

На улице валил густой снег. Площадь перед Домом культуры освещалась двумя тусклыми фонарями.

Картина была классической. Пятнадцать рыл в телогрейках и куртках стояли полукругом. В центре валялся избитый студент. Из его карманов сыпалась мелочь.

Впереди стоял Толик Баксан. Правая рука, которую я ему вывихнул, была замотана эластичным бинтом. В левой он крутил кусок тяжелой арматуры. Заметив нас, он хищно осклабился.

– О, фраерок нарисовался! С подкреплением! – крикнул уркаган. – Что, Мордов, красная повязка не жмет? Думал, я прощу тебе стенку? Сегодня мы вас будем резать на ремни. Медленно.

Я не стал кричать в ответ. Я не стал угрожать. Я просто засунул два пальца в рот и выдал оглушительный, пронзительный свист. Свист с двумя переливами.

Сигнал сбора.

Из темноты аллей, из‑за заснеженных кустов, из‑за угла кинотеатра начали бесшумно выходить люди. Моя гвардия. Михан, мотористы, сварщики. Десять человек. Они шли размеренным, тяжелым шагом. Плечом к плечу. Кулаки замотаны брезентовыми лентами. Никаких арматур. Никаких ножей. Только чистая, разрушительная физическая сила.

Они выстроились у меня за спиной. Монолит. Стена.

Баксан перестал улыбаться. Его стая нервно задвигалась. Численный перевес был еще на их стороне. Пятнадцать против двенадцати. Но качество было разным.

– У тебя один шанс, Толик, – мой голос прорезал снегопад. – Брось железку. Падай на колени. Извиняйся. И тогда вы уйдете отсюда на своих ногах.

– Пошел ты! – взвизгнул Баксан, взмахивая арматурой. – Вали их, пацаны! Рви комсомольцев!

Толпа урок с ревом рванула на нас.

Я не отступил ни на шаг.

– Гвардия! В клин! Работаем жестко! – рявкнул я.

Бой начался. Это не было похоже на драки в кино. Это была короткая, страшная мясорубка.

Мои пацаны ударили первыми. Они применяли всё то, что я вколачивал в них месяц в грязном подвале.

Кабан принял на себя двоих. Он ушёл от удара цепью, коротко пробил основанием ладони в челюсть одному. Хруст. Урка рухнул в снег. Второму Кабан всадил колено в бедро – классический «сушняк». Парень взвыл и рухнул, хватаясь за отнявшуюся ногу.

Михан работал как свайный молот. Его свинцовые перчатки дробили носы и вышибали зубы. Он просто пер вперед, сминая сопротивление.

Я пошел прямо на Баксана.

Уркаган замахнулся арматурой, целясь мне в голову. Я сделал скользящий шаг навстречу, сокращая дистанцию. Влетел под удар. Стальной прут просвистел над моей макушкой, обдав ветром.

Я вошел в клинч. Моя левая рука мертвой хваткой впилась в его горло. Я не стал его душить. Я надавил большим пальцем на сонную артерию. Баксан захрипел, его глаза полезли на лоб. Оружие выпало из ослабевших пальцев.

Я подсек его опорную ногу. Мы рухнули в снег. Я оказался сверху.

– Я предупреждал тебя, гнида, – прошипел я ему прямо в лицо.

Мой кулак взлетел и опустился на его скулу. Кожа лопнула. Кровь брызнула на белый снег. Я ударил еще раз. И еще. Методично. Безжалостно. Вбивая в него понимание того, кто здесь хозяин.