Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 67

И в центре этого великолепия находился он. Лев Борисович Штерн.

Я узнал его сразу по фотографии, которую показывал мне Смирнов. Ему было под пятьдесят. Ухоженная, седеющая бородка‑эспаньолка. Дорогие золотые очки. На нем был надет мягкий кашемировый свитер и вельветовые брюки.

Штерн поднялся мне навстречу.

– Гена Мордов, если не ошибаюсь? – голос у него был мягкий, вкрадчивый, почти бархатный. Таким голосом гипнотизируют кроликов перед тем, как перерезать им горло. – Проходи. Рад знакомству. Лев Борисович.

Я пожал протянутую руку. Ладонь у него была ухоженная, но хват твёрдый.

– Взаимно, Лев Борисович. Места у вас тут глухие, тихие. Отдыхать хорошо.

– Отдыхать мы умеем, Гена, – Штерн усмехнулся. – Дорога была долгой. Ноябрь на дворе стылый. Предлагаю до начала разговора смыть городскую грязь и напряжение. Баня протоплена. Составишь нам компанию?

Я чуть прищурился. Приглашение в баню у таких людей – это не забота о гигиене. Это тест. В бане все равны. Без пиджаков и красных повязок. Там не спрячешь татуировки, шрамы. А также микрофон с диктофоном.

– Отличная идея, – я легко согласился. – Люблю хороший пар.

Мы прошли через стеклянные двери во внутренний двор. Банный комплекс стоял отдельно. Сруб из карельской сосны. Запах смолы и раскаленного дерева ударил в нос еще на пороге.

В предбаннике было тепло и уютно. Я скинул с себя одежду. Штерн и его люди тоже разделись. Я спиной чувствовал, как они сверлят взглядами мою фигуру. Тело у меня было молодое, рельефное, просушенное бесконечными тренировками в котельной. Ни грамма лишнего жира, но и никаких криминальных наколок. Для них я чистый лист.

Мы зашли в парную.

Ух, что за баня это была! Чудо, а не баня! Как же я любил париться в своей прошлой, сгоревшей в огне жизни! И как же мне повезло оказаться в настоящей, правильной парной сейчас.

На огромной кирпичной печи‑каменке раскалились до малинового свечения чугунные болванки и речные валуны. Температура стояла под сто градусов, но воздух не обжигал легкие – он был сухим и легким.

На широких деревянных полках нас уже ждали.

Две девушки. Маша и Даша, как они щебеча представились. Возрастом чуть старше меня нынешнего. Фигуристые, румяные, с распущенными волосами. Из одежды на них были только короткие, невесомые льняные простынки, едва прикрывающие самые стратегические места. Они смотрели на нас томно, с абсолютно прозрачным профессиональным интересом.

– Девочки, поддайте парку, – небрежно бросил Штерн, усаживаясь на верхний полок.

Маша подхватила деревянный ковш. Она зачерпнула из дубовой кадушки холодный квас и плеснула на раскаленные камни.

Каменка утробно, яростно зашипела. Густое облако пара мгновенно ударило в потолок и горячей, ароматной волной опустилось на наши плечи. Запахло свежим хлебом, лесом и терпкими травами.

– Ложись, Гена, – Штерн кивнул на свободный полок. – Даша, обслужи гостя по высшему разряду.

Я лег на живот, положив голову на деревянный подголовник. Горячие, влажные девичьи руки мягко легли мне на спину. Даша взяла два пышных, предварительно замоченных в кипятке дубовых веника.

Она начала работать. Сначала легко, нагнетая раскаленный воздух. Листья едва касались кожи, пуская по телу сотни мурашек. Затем удары стали жестче, плотнее. Хлесь! Хлесь! Веники вбивали жар прямо в поры. Тело мгновенно покрылось крупными каплями соленого пота. Жар проникал глубоко, до самых костей, выгоняя из суставов осеннюю московскую сырость, усталость и накопившийся стресс.

Это было невероятное, первобытное наслаждение. Я закрыл глаза, позволяя теплу растворить напряжение.

Девушки порхали вокруг нас. Они терли спины грубыми лычаковыми мочалками с медом и крупной солью. Смеялись, кокетничали. Льняные простынки намокли и стали абсолютно прозрачными, прилипнув к их крутым бедрам и грудям.

Один из подручных Штерна, грузный мужик с волосатой грудью, не выдержал. Он сгреб смеющуюся Машу в охапку, что‑то жарко зашептал ей на ухо. Девушка хихикнула, игриво шлепнула его веником. Они вдвоем поднялись и, покачиваясь, вышли через боковую дверь в соседнее помещение – специальную комнату отдыха.

Буквально через минуту оттуда сквозь деревянную перегородку донеслись отчетливые, ритмичные скрипы топчана и громкие, сладострастные, ничуть не скрываемые женские стоны.

Я лежал на полке с закрытыми глазами. Лицо мое оставалось непроницаемым. Но, мать вашу за ногу, моему телу было восемнадцать лет!

Гормоны в этом возрасте плещут через край, как вода из дырявого брандспойта. Физиологию обмануть невозможно. Вид мокрой, полуголой Даши, которая сейчас массировала мне икры, и откровенные звуки за стеной завели юношескую плоть с полоборота.

Мой внутренний старый полковник матерился последними словами, пытаясь обуздать этот физиологический бунт. «Держи себя в руках, солдат! – рычал я про себя. – Ты на задании! Ты перед волками!»

Я резко сел на полке.

– Жарко у вас, Лев Борисович. Пойду остыну.

Я спрыгнул на пол и вышел в моечную. Там, под потолком, висело огромное деревянное обливное ведро. Я дернул за цепь.

Ледяная, колодезная вода с грохотом обрушилась мне на голову. Холод сковал дыхание, сердце на секунду остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Кожа покраснела, покрывшись пупырышками.

Ух, красота!

Отлично. Гормоны забились в панике по углам организма. Разум снова стал холодным и ясным. Я растерся жестким полотенцем и вернулся в предбанник, где уже накрывали стол.

Штерн сидел в махровом халате. Он внимательно наблюдал за мной. Он видел, как я отреагировал на девчонок, и видел, как я сам себя остудил. Ему понравился мой контроль.

Стол в комнате отдыха ломился от яств, совершенно немыслимых для простого советского человека. Огромное блюдо с вареными, истекающими соком раками. Нарезка из белорыбицы и осетрины горячего копчения. Запотевшие, покрытые инеем бутылки с чешским пивом. В хрустальных икорницах горкой лежала черная и красная икра.

– Присаживайся, Гена. Угощайся, – Штерн махнул рукой на свободное кресло.

Я сел. Налил себе в кружку не пиво, а темный, домашний хлебный квас из кувшина. На пиво я старался не налегать. Алкоголь развязывает язык, а мне сегодня нужно было больше слушать. Я подцепил вилкой кусок жирной осетрины. М‑м‑м‑м… Рыба растаяла во рту.

Штерн взял кружку с пивом. Сделал глоток. Его люди сидели вокруг, уплетая раков и одобрительно кивая словам хозяина.

– Знаешь, Гена, почему мы здесь собрались? – Лев Борисович откинулся на спинку кресла. Его голос стал философским, глубоким. – Я смотрю на тебя и вижу потенциал. Ты умный парень. Умеешь держать удар. Умеешь организовывать людей. Твои дружинники с красными повязками… это изящно. Очень изящно. Баксан и его гопота – это грязь. А ты работаешь с умом.

Штерн вздохнул, обведя рукой богатый стол.

– Посмотри на эту страну. Огромная, богатая империя. Но нормальным, деятельным людям в Советском Союзе не дают развернуться! Нас душат. Душат планами, инструкциями, партийными идиотами. Государство заставляет нас быть серыми мышами. Работать от звонка до звонка за сто двадцать рублей в месяц.

Он наклонился вперед. В глазах зажегся фанатичный блеск.

– Не то что на Западе! Там, если ты хваткий, если у тебя есть мозги и умелые руки – ты можешь делать любое дело! Ты построишь империю! Ты даешь людям товар, который они хотят! А мы? Мы вынуждены прятаться по подвалам. Шить куртки и сапоги по ночам. Мы даем людям моду, качество, дефицит. Мы – настоящая экономика этой страны! Но для ОБХСС и прокуратуры мы – преступники. Расхитители.

– Золотые слова, Лев Борисыч, – поддакнул один из быков, хрустя клешней рака. – Давят, суки легавые. Жить не дают.

Я слушал. Ел рыбу. Пил квас. Я понимал его логику. Логику хищника, которому тесно в клетке социализма. В моем будущем, в девяностых, такие как Штерн станут олигархами, депутатами и министрами. Они легализуют свои капиталы. Но сейчас они были вне закона. И ради своих миллионов они ломали судьбы, покупали чиновников и убивали конкурентов.