Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 51

– А почему бы и нет? Идёмте, угощу. Мне тут на днях ещё такое сало из Тамбовской области привезли, что пальцы можно съесть! Идёмте же… Пока, Гена, до встречи.

– До встречи, товарищи, – вздохнул я.

Они ушли, растворившись в вечерних московских сумерках.

Я остался один на скамейке. Осенний ветер гнал по асфальту сухие листья. Впереди была долгая, холодная зима тысяча девятьсот семидесятого года. Зима, в которой мне, бывшему полковнику, а ныне слесарю‑автомеханику, предстояло сколотить из бригады ПТУшников настоящую боевую группу, выбить уличную банду с района и переиграть подпольного миллионера.

Я погасил окурок, бросил его в урну и улыбнулся. Жизнь определенно налаживалась. И в ней наконец‑то появился настоящий, достойный враг.

Глава 2

«Если в уличной потасовке вам не повезло, и под глазом начал наливаться живописный фингал, не спешите прикладывать к нему медный пятак – физика процесса здесь работает слабо. Лучше отыщите в холодильнике кусок сырого мяса, оберните его чистой марлей и держите минут двадцать. Холод сузит сосуды, а отек спадет быстрее, чем вы успеете придумать легенду о неожиданной встрече с дверным косяком».

Маленькие уловки

Мой стратегический план на сегодняшний вечер был прост, как устав караульной службы, и чертовски хорош. Для начала надо зайти к Эдику‑Америке за новыми, дефицитными импортными струнами для гитары. Наш волосатый гений Слава Джими клялся на днях устроить нам первую пробную запись на своих модных, добытых по дипломатическим каналам магнитофонах «Акай»! И звучать мы должны были идеально, без фальши и дребезжания старых советских жил. Ну а затем у меня стояла основная задача марш‑броска.

Надо бы проведать мою ненаглядную Светочку в рыбном отделе Универмага. Также приобрести пару банок кильки в томате исключительно для отвода глаз суровой Зои Михайловны. Ещё шепнуть Свете несколько ласковых слов, от которых ее нежные щеки снова очаровательно зальются густым маковым румянцем. А потом и вовсе официально пригласить на вечерний сеанс во французское кино.

Благодать, да и только! Мирная жизнь, о которой я так грезил в своем две тысячи двадцати шестом.

Но, как любил повторять мой бывший комбат, когда мы лежали рылами вниз в зеленке под шквальным огнем: «Если всё идет точно по плану, значит, ты уже попал в засаду, просто еще не понял этого».

Я повернул с шумного, залитого золотистым предвечерним солнцем проспекта в ту самую неприметную, узкую подворотню у служебного входа в Универмаг. Тут обычно базировался наш местный воротила черного рынка.

И едва сделал пару шагов в спасительную тень арки, как моментально, на уровне рефлексов понял: что‑то пошло не так.

В подворотне послышался глухой звук тяжелого удара, за которым последовал сдавленный стон, полный боли.

Я мгновенно напрягся. Бесшумно, скользящим шагом, перенося вес с пятки на носок, придвинулся к углу обшарпанной кирпичной стены. Слился с тенью и аккуратно заглянул вглубь арки.

Сцена достойная пера Рембрандта. Мой личный поставщик импортных благ, акула фарцовки Эдик‑Америка, стоял на коленях прямо в грязной, маслянистой лужице. Его культовая вельветовая куртка, за которую он отвалил бы половину своей души, была разорвана на плече, пола изгваздана в грязи.

Модные очки‑капли лежали на щербатом асфальте с треснутым стеклом, напоминая раздавленную стрекозу. А из рассеченной губы и расквашенного носа Эдика на подбородок и воротник водолазки густыми каплями капала кровь.

Вокруг стонущего Эдика возвышались трое. Двое классические «торпеды», быки‑переростки в мятых, безвкусных пиджаках, напяленных прямо поверх тельняшек. У них были тупые, тяжелые челюсти, налитые кровью шеи и ничего не выражающие, рыбьи глаза существ, которые существуют лишь базовыми инстинктами. От них даже на расстоянии разило дешевой бормотухой «Три семерки» и немытым телом. Один из них как раз лениво, с садистской улыбкой отводил ногу в кирзовом сапоге после тяжелого пинка по ребрам скорченного фарцовщика.

А вот третий, явно лидер этого зверинца, был фигурой поинтереснее.

На взгляд ему было года двадцать два, не больше. Тощий, поджарый, жилистый, словно сплетенный из стальных тросов, говна и палок. Понтово одет в черную, плотно облегающую водолазку и серые, зауженные брюки. Лицо узкое, крысиное, с глубоко посаженными, колючими глазами.

На костяшках пальцев синели криво наколотые тюремные перстни. Он сидел на корточках перед хлипающим Эдиком, лениво покачиваясь на мысках. Также мастерски поигрывал правой рукой классической наборной финкой с наборной рукояткой из цветного оргстекла. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, хищно ловило нечастые блики света, пробивающиеся в подворотню.

Мой внутренний сканер моментально проанализировал данные и выдал ясный профиль: Толик «Баксан». Та самая залетная отморозь, отсидевшая «малолетку», про которую меня на днях предостерегал майор КГБ Смирнов. Уличная пехота теневого миллионера Штерна, цепные псы, запущенные на мою территорию для суровой зачистки конкурентов и сбора дани.

Ну, пришла пора познакомиться…

– Ты, барыга, рамсы попутал, – голос у Баксана был скрипучий, противный, как несмазанная петля на воротах изолятора. Он плашмя, насмешливо похлопал лезвием финки по бледной, перепачканной в грязи щеке Эдика. – Времена изменились, Америка. Пэтушникам своим малолетним будешь байки про дружбу рассказывать. Теперь этот район, эта арка, Универмаг и весь твой товар под моим контролем. Половина прибыли – мне! А уж она пойдёт в общак. Каждую неделю, без задержек на секунду. Усек, коммерсант хренов? Или ты против того, чтобы подогреть ребят на зоне?

Эдик нервно сглотнул, размазывая кровь по лицу дрожащим рукавом. В его глазах стояли слезы. Он привык иметь дело с интеллигентными клиентами, а не с отмороженными урками.

– Б‑баксан, выслушай… Я не способен… Я же с Геной сотрудничаю… С Генкой. Он не отдаст это место… Генка вас…

– Мне плевать на твоего Гену с высокой колокольни! – Баксан зло плюнул прямо Эдику в лицо. – Пусть только влезет, я ему кишки наружу выпущу и на шею намотаю. А теперь слушай сюда чутко, гнида. Завтра заглянешь в Универмаг. Скажешь этой толстой корове, заведующей Зойке, что теперь она тоже под нами ходит. Лучший балык, икра, дефицит – всё будет продаваться нам по нашим ценам. А если начнет упрямиться или ментам стукнет… – Баксан хищно осклабился, обнажив прокуренные, желтые зубы. – Там у нее работница есть молоденькая. Света, вроде? Симпотная такая, краснеет постоянно. Так вот, передай: если не будут раскошеливаться, мы этой Светочке личико бритвой попишем. Крестом. Будет у нас на районе крокодила в юбке ходить, людей пугать. И никто за нее не заступится!

Мое сердце на долю секунды просто замерло. А затем застучало в ребра с такой яростью, что в ушах зазвенел громкий набат.

Угрожать мне, пытаться отобрать мои налаженные поставки – это одно. Это деловые моменты. Угрожать моим товарищам – это уже тоже не очень хорошо. Но угрожать моей девушке… Угрожать моей Светочке бритвой по коже…

В моей системе координат, выкованной в горячих точках двадцать первого века, за такое не извиняли. За такое не били морду и не сдавали в полицию. За подобные слова стирали с лица планеты. Безмолвно и методично. Юношеские гормоны моментально отступили, выметенные из сознания прочь. Очнулся семидесятипятилетний ветеран спецназа, кадровый убийца, вышедший на охоту.

Я сделал сильный, медленный вдох, расширяя диафрагму и успокаивая пульс до нормы абсолютного, машинного, ледяного спокойствия. Достал руки из карманов синей пэтушной куртки, расслабил плечи.

И медленно отправился чеканить каждый шаг так, чтобы металлические подковки на моих рабочих ботинках гулко, как метроном, цокали по асфальту. Вышел из‑за угла, прямо в центр разворачивающейся драмы.

– Вечер в хату, урки, – произнёс даже как‑то скучно. – Походу, вы адресом промахнулись, бродяги. Здесь не пересыльная зона, здесь культурное место города. Не портите вид своим появлением.