Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 49

Однако, в политике он был бесполезен. Но размышлять о кознях комсорга было некогда. Звонок пронзительно взвыл, сгоняя нас на урок.

А урок был не простой. Обществоведение в этом году нам поставили вести новому педагогу.

Когда мы с Миханом и Шурупом ввалились в аудиторию, там стоял классический пэтушный гул. Пацаны ржали, кидались бумажками и травили сальные анекдоты.

Возле доски сиротливо застыла наша новая преподавательница.

Это была катастрофа педагогического распределения. Марина Александровна, двадцати трех лет от роду. Тоненькая, как тростинка, в стильных роговых очках и юбке… О боже, в этой юбке, которая была на ладонь выше колена, скрывалась такая геометрическая безупречность, что у половины группы гормоны мгновенно ударили в голову, напрочь отключив мозги.

Она стояла у доски с кусочком мела в руках, бледная, растерянная, и пыталась перекричать первобытный хаос тонким, срывающимся голоском:

– Т‑товарищи учащиеся! Пожалуйста, тише! Тема нашего сегодняшнего урока… Базис и надстройка в марксистско‑ленинской философии…

Но ее никто не слушал. С задней парты, где восседала местная гопота, уже неслись скабрезные комментарии.

– Слышь, училка! А какая у тебя надстройка? Может, обнажишь свой базис? – заржал Сенька Хромов с прыщавой физиономией.

Марина Александровна густо покраснела, на ее глазах выступили слезы. Она выронила мел. Ее идеалы о светлом воспитании рабочего класса разбивались о суровую чугунную реальность ПТУ. Не так она представляла свою учительскую практику.

Меня вдруг взяла такая глухая, мужицкая злоба. Я терпеть не мог, когда унижают женщин. В любом времени, при любом строе.

Я неспешно прошел к первой парте, бросил свой потертый дерматиновый портфель на стол так, что звук громыхнул выстрелом. Развернулся лицом к аудитории.

– А ну, хлопушки защёлкнули! – мой голос мгновенно срезал все смешки.

В аудитории повисла мертвая тишина. Я медленно обвел взглядом замерших пацанов. Михан, поняв мой маневр, молча и выразительно хрустнул пудовыми кулаками.

– Кто там про базис и надстройку вякал? – я вперил ледяной взгляд в Хромова. Тот вжался в парту, мгновенно растеряв всю свою борзость. – Еще один звук не по теме – и я тебе этот базис лично в глотку забью, вместе с конспектом. А потом Михан добавит. Доступно излагаю?

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Второгодник судорожно кивнул.

Я повернулся к остолбеневшей Марине Александровне. Ее огромные, подведенные глаза смотрели на меня с нескрываемым шоком. Я наклонился, поднял упавший мел, сдул с него пылинку и вежливо протянул ей.

– Прошу прощения за нерабочую атмосферу, Марина Александровна. Коллектив молодой, неотесанный, к философским диспутам не привыкший. Вы продолжайте. Внимательно слушаем.

Она дрожащими пальцами взяла мел.

– С‑спасибо… Мордов, кажется? – она сглотнула, поправляя очки. – Итак, Карл Маркс утверждал, что экономический базис формирует идеологическую надстройку…

Урок пошел как по маслу. Пацаны сидели тише мышей. А я, расслабившись, просто слушал ее восторженный лепет про светлое коммунистическое будущее. В какой‑то момент, когда она запуталась в определении диалектического материализма, я, сам от себя того не ожидая, поднял руку.

– Разрешите дополнить? – я встал. – Если брать Гегелевскую диалектику, которую Маркс, как известно, перевернул с головы на ноги, то суть не только в экономике. Проблема в том, что надстройка – то есть бюрократия, культура, мораль – имеет свойство отрываться от базиса и начинать диктовать ему свои условия. И тогда система начинает жрать сама себя, порождая дефицит и номенклатурные привилегии. Закон отрицания в действии.

Я сел на место. В классе снова стало тихо, но теперь уже от того, что никто ни хрена не понял.

А вот Марина Александровна… Она смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах открыл новый химический элемент. В ее взгляде промелькнуло такое глубокое, искреннее интеллектуальное восхищение, что я мысленно дал себе подзатыльник.

«Зачем выпендривался, старый дурак?» – одернул я себя. – «Тебе Светочки мало? Теперь эта молодая училка с тебя глаз сводить не будет».

И действительно. После звонка она попросила меня задержаться.

– Геннадий… – она подошла ко мне, нервно перебирая в руках журнал. От нее тонко пахло ленинградскими духами и бумагой. – Я поражена. Откуда у вас такие глубокие познания? Вы же… автомеханик. Вам бы в университет, на философский или исторический!

– Издержки бессонницы, Марина Александровна, – я обаятельно улыбнулся. – Читаю много. В основном Плеханова на сон грядущий. Очень, знаете ли, успокаивает нервную систему.

– Вы… вы удивительный молодой человек, – она покраснела, и эта краска невероятно шла к ее светлой коже. – Если вам будет интересно, у меня дома есть потрясающая подборка самиздата. Стругацкие, ранний Вознесенский. Я могла бы принести вам почитать.

Мой внутренний радар тревожно запищал. Молодая, интеллигентная, одинокая девушка, ищущая родственную душу в море пролетариата, нашла меня. Это грозило серьезными осложнениями на личном фронте.

– Буду крайне признателен за литературу, – я галантно кивнул, мягко, но уверенно отступая к двери. – Но приносить сюда не стоит, мало ли кто увидит. Давайте как‑нибудь в библиотеке пересечемся. До свидания, Марина Александровна.

Выйдя в коридор, я выдохнул. Учебный год начался с форменного дурдома. Идеологический враг в лице Игоря, юная училка, дышащая ко мне неровно. И это я еще не знал, что главный сюрприз поджидает меня вечером.

Развитие нашей рок‑банды после астраханских приключений требовало выхода на новый уровень. Играть в гараже на самопальных «дровах», подключенных к списанному армейскому радиоузлу, было романтично, но для серьезного звука нам нужна была нормальная аппаратура. А главное – нам нужна была запись. «Магнитиздат» в 1970 году был единственным способом пустить свою музыку в народ в обход цензуры.

Витька Шуруп, который после Астрахани оброс какими‑то немыслимыми хипповскими связями на музыкальной толкучке, принес благую весть.

– Гендос! Я нашел нам звукача! – Витька влетел в общагу, размахивая руками. – Пацана кличут Слава Джими. В честь Хендрикса, понял? Он сын каких‑то крутых дипломатов, предки за бугром, а он тут в подвале местного ДК оборудовал себе берлогу. У него там аппаратура – космос! Магнитофоны «Акай», микрофоны венгерские! Он подпольные концерты пишет! Я с ним замазал, он готов нас послушать.

– Джими, значит… – я задумчиво потер подбородок. – Ну, веди к своему Джими. Посмотрим, что за фрукт. И да, Давиду надо позвонить, всё‑таки как мы без барабанщика?

Подвал Дома культуры пах сыростью, канифолью и едва уловимым, но характерным сладковатым дымком. Дверь нам открыл колоритнейший персонаж. Двадцать четыре года, патлы ниже плеч, на носу круглые ленноновские очки‑«велосипеды», а на худом теле – настоящие, потертые американские джинсы‑клеш и растянутая футболка с пацифистским значком.

– Пис, чуваки, – он вяло махнул нам рукой, пропуская внутрь. – Я Слава. Вы те самые пэтушники, что весной порвали «Громом над страною»? Слышал‑слышал, мощно стелете. Проходите, только на провода не наступайте, я их вчера из ГДР‑овского кабеля спаял.

Его «берлога» действительно впечатляла. Вдоль стен громоздились катушечные магнитофоны, микшерные пульты и колонки, собранные из динамиков от киноустановок. В углу валялись стопки импортного винила.

– Аппарат у тебя что надо, Слава, – я по‑хозяйски оглядел помещение. – Записать нас сможешь? Нам нужна качественная бобина.

Слава Джими почесал волосатую грудь, скептически разглядывая мою самопальную гитару, которую я притащил в чехле, сшитом Люсей из старой плащ‑палатки.

– Записать‑то я могу. Только у меня тариф, мэн. За пленку и износ головок. Либо башли, либо хороший импортный пласт. Да и играть вы должны так, чтобы меня вставило. А то я вчера тут одних слушал – пионерия полная, «взвейтесь кострами» под фузз. Не мой формат.