Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 138

– Давай, сука, навалились! – орал здоровенный детина в тельняшке, размахивая кувалдой. – Сейчас мы этих комсомольцев на ремни пустим! Зильбер за каждого убитого премию обещал!

Я достал из‑за пояса ТТ. Оттянул затвор на миллиметр, проверяя наличие патрона в патроннике. Восемь граммов свинца, способных пробить рельсу.

Они кучковались у самой двери, мешая друг другу, опьяненные собственной безнаказанностью и численным превосходством.

Я не стал кричать «Стой, стрелять буду!» или взывать к их совести. Предупредительные выстрелы в воздух в таких ситуациях – это шанс для врага найти укрытие и открыть ответный огонь.

Я вышел из‑за угла плавным, стелющимся шагом. Поднял пистолет. Двуручный хват. Плечи расслаблены, дыхание на полувыдохе.

Первая пуля ушла точно в правое колено детине с кувалдой.

Сухой, оглушительный в ночной тишине треск выстрела разорвал пространство. Детина дико, не по‑человечески завизжал, когда девятиграммовая пуля раздробила его сустав в кровавую кашу. Он рухнул на асфальт, выронив кувалду.

Толпа вздрогнула и обернулась. Они ожидали увидеть наряд милиции, но увидели лишь одну темную фигуру, из ствола пистолета которой поднимался сизый дымок.

Я не дал им опомниться. Второй выстрел прошил бедро уркагану, который вскидывал обрез. Ублюдок кувыркнулся назад, его оружие грохнуло вхолостую, заряд дроби ушел в звездное небо.

– На пол, суки!! Мордой в асфальт!! – мой рык был подобен реву танкового двигателя.

Паника – вещь заразная. Когда толпа, уверенная в легкой победе, внезапно сталкивается с профессиональным, прицельным огнем на поражение, вся ее смелость улетучивается в секунду. Они не были армией. Они были стадом.

– Менты! Валим! У него волына! – истошно завопил кто‑то из задних рядов.

Толпа дрогнула и брызнула в разные стороны, как тараканы от включенного света. Они бросали арматуру, цепи, топтали друг друга, пытаясь перелезть через забор.

Я сделал несколько быстрых шагов вперед, сокращая дистанцию. Третий выстрел ударил в бетонную стену в миллиметре от головы еще одного урки с обрезом, обдав его кирпичной крошкой. Тот взвизгнул, бросил ствол и рухнул на колени, закрывая голову руками.

– Стоять! Кто дернется – пуля в позвоночник! – ледяным тоном скомандовал я, подходя к раненым.

В этот момент задняя дверь Центра с лязгом распахнулась. Из темноты коридора, как два разъяренных медведя, вылетели Кабан и Михан. В руках у них были тяжелые стальные прутья. За ними, с перекошенным от ярости лицом, выскочил Витька Шуруп, сжимая пожарный топор.

Увидев меня с дымящимся ТТ в руках и валяющихся на земле нападавших, они замерли.

– Командир… – выдохнул Кабан, утирая заливающее глаза лицо. По его щеке текла струйка крови от прилетевшего в лоб камня. – Ты как вовремя, Гендос… Мы уж думали всё, оборону прорвут.

– Живы? – коротко спросил я, не опуская пистолет.

– Все целы. Штопор на втором этаже баррикаду из стульев держал, Джими аппаратуру спасал, – отчеканил Михан, тяжело дыша.

Я подошел к стонущему на асфальте детине с простреленным коленом. Пнул отброшенную им кувалду. Присел на корточки, упершись стволом ТТ прямо ему в переносицу. Металл обжег его потную кожу.

– Имя, – тихо произнес я.

– П‑пошел ты… – прошипел он, корчась от боли.

Я перевел ствол чуть ниже и нажал дулом прямо на раздробленную рану.

Детина взвыл так, что на соседних улицах, наверное, проснулись собаки.

– Имя, гнида. И кто вас нанял. У тебя три секунды, потом я прострелю тебе второе колено, и ты всю жизнь будешь ползать под себя, – мой голос был абсолютно равнодушным. Я действительно был готов нажать на спуск.

– Сиплый! Меня кличут Сиплый! – заверещал он, глотая слезы. – Мы с Перово! Нам бабки занесли! Мужик холеный, при деньгах, сказал, что вы тут беспредельщики, и надо вас выжечь! Композитор какой‑то, в вельветовом пиджаке! Зильбер его фамилия!

– Зильбер, – кивнул я, убирая ствол от его лица. – А кто второй?

– Сопляк какой‑то с ним был! Комсомольский значок на лацкане, костюмчик импортный! Морозов вроде! Они пять сотен отвалили авансом, еще пять обещали после того, как мы тут всё в пепел превратим!

Я выпрямился. Пазл сошелся окончательно. Кабинетные крысы перешли черту. Они решили, что могут играть в мафию.

– Кабан, Михан. Вяжите этих троих подранков. Затащите в подвал, перевяжите им дырки, чтобы кровью не истекли. Заприте в щитовой.

– А с остальными что, Ген? Они ж разбежались! – Шуруп нервно оглядывался на темные кусты.

– Пусть бегут. Они донесут до своих шакалов весть о том, что на Каширке стреляют на поражение. Больше ни одна тварь сюда не сунется.

Я спрятал пистолет за пояс.

– Витя, звони с автомата Смирнову. Скажи код: «В подвале трубы прорвало. Нужна аварийка. Срочно». Он пришлет людей, они упакуют этих утырков тихо и без протоколов. Огнестрел повесят на внутренние разборки банд.

– А ты, командир? – нахмурился Серега, чувствуя мою ледяную отрешенность. – Ты куда сейчас?

– Я? – я поправил воротник куртки, стряхивая с него невидимую пылинку. – А я пойду заниматься музыкальной критикой. Буду объяснять одному композитору, что его ноты фальшивые, а карьера – закончена.

Я развернулся и зашагал прочь от здания. Гнев, который бушевал во мне час назад, когда я звонил Шурупу, сейчас переплавился в холодный, вязкий кусок льда.

Они пришли убивать моих детей. Мою Гвардию. Мою семью.

За такое не пишут докладные записки в ЦК. За такое ломают хребты.

Дом на Котельнической набережной, где обитал Аркадий Зильбер, был настоящим символом сталинского ампира и советского номенклатурного шика. Шпили, лепнина, гранитные подъезды и консьержки, знающие всех жильцов в лицо. Пробраться туда незамеченным было сложно, но для человека, который вскрывал правительственные дачи в Жуковке, это была задача для первоклассника.

Я обошел высотку со стороны двора. Время близилось к четырем утра. Город спал мертвым сном.

Черный ход, через который обычно выносили мусор и заносили продукты, был закрыт на обычный навесной замок. Пять секунд работы отмычкой – и я внутри.

Тихо, как тень, я скользнул по черной лестнице на четвертый этаж. Квартира номер сорок два. Двойная, обитая толстой кожей дверь с медными заклепками.

Я присел на корточки, прислушался. Внутри было тихо.

Достал из кармана небольшой стальной ломик‑фомку и флакон с оружейным маслом. Обильно смазал петли и язычок замка. Затем вставил щуп в скважину. Замок был дорогим, импортным, но его механика подчинялась всё тем же законам физики. Через минуту в механизме глухо щелкнуло.

Я плавно нажал на ручку. Дверь открылась без единого звука.

Я шагнул в квартиру, закрыв за собой засов.

Запах дорогого французского парфюма, коньяка и табака ударил в ноздри. Просторная прихожая, огромная гостиная с роялем (не тем, который мы сбросили на его машину, а новеньким, полированным), персидские ковры на полу. Композитор жил на широкую ногу, приворовывая чужие таланты.

Дверь в спальню была приоткрыта. Оттуда доносился мощный, раскатистый храп.

Я бесшумно вошел в спальню. Зильбер спал на огромной двуспальной кровати, раскинув руки. Одет он был в роскошную шелковую пижаму. Лицо блестело от пота, рот приоткрыт. На прикроватной тумбочке стоял недопитый бокал коньяка и лежала распечатанная пачка «Мальборо». Он явно праздновал грядущую победу. Был уверен, что в этот самый момент мой Центр полыхает, а мои парни истекают кровью на асфальте.

Я достал из‑за пояса ТТ. Снял с предохранителя.

Подошел к кровати. Взял с тумбочки бокал с остатками коньяка и резким, безжалостным движением выплеснул янтарную жидкость прямо в потную физиономию композитора.

Зильбер захлебнулся, дико всхрапнул и подскочил на кровати, протирая залитые алкоголем глаза.

– Что за… Кто здесь⁈ – завизжал он спросонья, пытаясь нащупать очки.

Я наклонился к нему, и холодный металл пистолетного ствола жестко уперся ему точно между глаз.