Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 128

Клерки суетливо достали сургуч и печать.

Дверь подвала заскрипела, и в проеме выросла фигура Кабана. Серега, оценив тон разговора, шагнул внутрь, поигрывая желваками. За ним маячил Михан.

– Гендос, им помочь подняться по лестнице? – пробасил Кабан. – А то у них, смотрю, ножки дрожат. Могу придать ускорение.

Зильбер отшатнулся, увидев габариты моих парней. Клерки испуганно сбились в кучу.

– Вы… вы угрожаете комиссии⁈ Это статья! – композитор попятился к лестнице. – Мы еще вернемся, Мордов! С милицией!

– Ждем с нетерпением, – я издевательски поклонился. – Только валерьянку не забудьте.

Они ретировались, громко топая по ступеням и сыпля угрозами.

Когда хлопнула входная дверь, Слава Джими просто сполз по стене на корточки, обхватив голову руками.

– Мэн… Нам кранты. Они же нас закроют. Они аппаратуру конфискуют. Я эти «Акаи» по крупицам собирал, я за них столько бабок дипломатам отвалил… Гена, что делать?

Я подошел к столу, достал из кармана пачку сигарет, прикурил.

– Отставить панику. Никто ничего не заберет. Это война, Слава. Они сделали первый выстрел, теперь наша очередь.

Я повернулся к парням.

– Кабан, Михан. Начиная с этой ночи, в Центре круглосуточное дежурство. Двери на засов. По периметру расставить наших ребят из старшей группы. Если приедет милиция – звоните мне, внутрь никого без ордера прокурора не пускать. Будут ломать двери – пускай ломают. Мы запротоколируем для будущих отчётов в КГБ.

– Понял, командир, – кивнул Кабан. – Муха не пролетит.

– Витя! – я выцепил взглядом Шурупа, который жался в углу. – Дуй в свою каморку. Мне нужна полная прослушка.

– Кого слушать будем, Ген? – Витька нервно поправил очки.

– Игоря Вельтищева. Нашего доблестного комсорга. Эта гнида точно в курсе планов Морозова, он его шестерка. Вмонтируй «жучок» ему в телефонный аппарат или в розетку в его кабинете. Сделай это сегодня ночью. Я хочу знать о каждом его шаге.

Я затушил сигарету. Мой мозг переключился в режим боевого планирования. Защищаться – значит проиграть. Нужно было перехватить инициативу. Нужно было нанести два удара одновременно. Один – публичный, чтобы показать, что нас не закрыть бумажками. Второй – теневой, бьющий прямо по болевым точкам врага.

– Слава, – я подошел к звукорежиссеру. – Как быстро ты сможешь перебросить часть аппаратуры в другое место? Не всю, только самое необходимое для живого звука.

Джими поднял глаза.

– За пару часов. А зачем?

– Мы устроим концерт. Подпольный. Прямо под носом у этой комиссии. Они хотят запретить нашу музыку? Мы соберем столько народа, что они подавятся своими запретами.

Я вспомнил о Вахтанге Шавловиче. У директора плодоовощной базы на окраине района был заброшенный ангар, который он давно не использовал.

– Завтра я еду к Вахтангу. Мы проведем рок‑фестиваль. Первый подпольный сейшен. Пусти слух по всем школам, по ПТУ, по общагам. Никаких афиш. Только сарафанное радио.

Пацаны переглянулись. Идея была сумасшедшей, дерзкой, в духе нашего Экспериментального отряда. Глаза Кабана заблестели азартом.

Но одного концерта мало. Зильбер и Морозов не успокоятся. Их нужно было уничтожить морально и аппаратно.

Вечером того же дня я стоял у телефонного автомата на проспекте. Бросил две копейки. Набрал номер.

– Слушаю, – раздался в трубке холодный, бесцветный голос Баринова, моего связного от Шелепина.

– Добрый вечер, Олег Иванович. Погода портится. Ожидаются грозы со стороны ЦК комсомола.

– Слышал о твоих проблемах, Мордов, – хмыкнул старый чекист. – Морозов решил тебя приручить. Мальчик заигрался. Чего ты хочешь?

– Мне нужен компромат на Станислава Морозова. Я знаю, что он не святой. Он курирует распределение путевок во Всесоюзные здравницы, в «Артек» и «Орленок». Уверен, что половина этих путевок идет не детям передовиков производства, а продается за бешеные деньги цеховикам с юга и завмагам. Мне нужны факты. Имена. Суммы.

В трубке повисла долгая, задумчивая тишина.

– Ты просишь информацию из папок Пятого управления, Гена. Морозов – номенклатура. Но… он действительно зарвался. Его связи с южными дельцами раздражают Александра Николаевича. Дай мне сутки. Я скину тебе копии накладных. Что ты с ними будешь делать?

– Покажу ему фокус с разоблачением, – я жестко усмехнулся. – Спасибо, Олег Иванович. И да, можно попросить несколько людей для того, чтобы проконтролировали милицию?

– Боишься, что сорвут концерт?

– Бережённого и государство бережёт, – хохотнул я.

– Будет тебе прикрытие. Мою внучку с собой возьми, пусть тоже послушает. До встречи.

Я повесил трубку. Первая часть плана была запущена.

Теперь оставался Аркадий Зильбер. Композитор, привыкший воровать чужую славу и чужие жизни. Он думал, что может пугать меня ОБХСС. Он не понимал, что связался с человеком, для которого угрозы – это лишь повод для применения силы.

Я нашел Кабана и Михана в котельной. Парни как раз переодевались после патрулирования.

– Серега, Михан. Нам нужно передать музыкальный привет товарищу Зильберу. Исключительно физического характера. Но без членовредительства. Мы же культурные люди.

Я достал листок бумаги.

– Он ездит на новенькой, бежевой «Волге» ГАЗ‑24. Ставит ее во дворе своего дома на Котельнической набережной. Мне нужно, чтобы завтра утром он вышел из подъезда и понял, что его музыкальная карьера может закончиться очень трагично.

Михан почесал затылок.

– Колеса проколоть? Краской облить?

– Мелко, Михан. Это хулиганка. А нам нужен символ. Послание.

Я вспомнил одну историю из девяностых, когда должникам оставляли прозрачные, но пугающие намеки.

– Витя говорил, что на свалке за станцией техобслуживания валяется остов старого пианино? Рассохшийся, без клавиш, чисто деревянный гроб с чугунной станиной?

Кабан заржал, поняв мою мысль.

– Есть такое! Мы его еще зимой хотели на дрова пустить, да чугунина мешает!

– Вот и отлично. Берете наш УАЗик. Грузите это пианино. Ночью едете на Котельническую. Ваша задача – аккуратно, без лишнего шума, поднять это пианино и поставить его ровно на капот его «Волги». Не бросить! А именно поставить, чтобы капот прогнулся, но лобовое стекло осталось целым. И сверху положите нотную тетрадь. Пусть маэстро знает: искусство требует жертв.

Кабан и Михан переглянулись, их лица расплылись в злорадных улыбках.

– Сделаем в лучшем виде, командир. Это будет самая громкая нота в его жизни.

Следующие два дня Москва не видела такого броуновского движения со времен фестиваля молодежи.

Слух о подпольном концерте группы «Гром» распространялся по столице со скоростью лесного пожара. Мы не напечатали ни одной афиши. Мы не дали ни одного объявления. Но Шуруп и Слава Джими задействовали всю свою сеть фарцовщиков, спекулянтов винилом и просто знакомых хиппарей.

«В субботу. В восемь вечера. На заброшенном ангаре за плодоовощной базой на окраине Каширки. Будет настоящий, тяжелый рок. Будут играть запрещенку».

Этот шепот передавался в курилках институтов, в туалетах ПТУ, на лавочках в скверах. Молодежь, уставшая от приглаженных, приторных вокально‑инструментальных ансамблей с их песнями про березки и комсомольские стройки, жаждала бунта. И мы давали им этот бунт.

Вахтанг Шавлович, когда я пришел к нему с просьбой одолжить ангар, сначала схватился за голову.

– Гэна‑джан! Ты с ума сошел! Меня же расстреляют! Подпольный концерт на государственной базе! А если ОБХСС? А если милиция⁈

Но я умел уговаривать. Я напомнил ему, кто спас его от банды Рустама. Кто прикрыл его логистику от КГБ. Я пообещал, что милиции не будет.

Участковый Сидорчук, которому я занес бутылку хорошего коньяка, клятвенно пообещал, что в субботу вечером его патрули будут проверять дальний конец района, и в сторону базы даже не посмотрят.

В субботу к семи часам вечера к заброшенному бетонному ангару начала стекаться толпа.

Я стоял на крыше пристройки, кутаясь в куртку от пронизывающего весеннего ветра, и смотрел вниз. Зрелище было потрясающим.