Наизнанку (ЛП) - Рейнольдс Аластер - Страница 55

— Если бы только мы взяли с собой математического гения, — сказал я с усмешкой.

— Мы взяли.

— Я знаю. Раймон Дюпен мог бы решить эту проблему во сне. Но сейчас он нам бесполезен, не так ли?

— А может ли он быть нам полезен?

— Это риторический вопрос, не так ли? Дюпен застрял где-то внутри этой штуки в искусственной коме. Поздновато прибегать к его опыту.

— Что, если я скажу тебе, что еще не слишком поздно?

— Я бы попросил тебя объяснить. Рамос — единственный, у кого есть нейронная сеть. Вот если бы он был специалистом по высшей математике, а не бывшим консультантом по безопасности в спецназе…

— Всегда был способ связаться с Дюпеном, — осторожно ответила Косайл. — Я упомянула об этом, когда ты впервые узнал о нашем реальном положении. Я сказала, что у нас есть средства довести любого из них до уровня сознания, отправив команды на их скафандры. Я не могу заставить скафандры двигаться, но могу контролировать степень осознанности, в которой они держат своих подопечных, повышая уровень жизнеобеспечения.

— А еще ты сказала, что они сгорят, как свечки.

— Так оно и есть.

— И я думал, мы договорились, что никогда не будем об этом думать. Нет смысла убивать их, чтобы спасти.

— Предположим, речь шла о том, чтобы убить одного из них, чтобы спасти остальных. Предположим?

Я перебил ее. — Нет. Возможно, тебе нравится мысль о том, что ты машина, Ада, но я все еще пытаюсь сохранить хоть каплю человечности.

— Дюпен мог бы нам помочь.

— Это не компоненты, которые можно использовать и выбрасывать ради блага многих. Ты говоришь, что ты часть меня? Если это так, то ты, как и я, должна счесть эту идею столь же отвратительной.

— На самом деле мы бы не обрекли кого-то из них на смерть. Все, что мы бы сделали, — это выявили тех, кого в наших силах спасти.

— Среди которых, как ни странно, не было бы Дюпена. Он невиновен во всем этом: просто занудный мальчишка, который не знал, когда отказаться от очень плохой идеи. Почему он должен умереть, а не Топольский? Он тот самый аморальный ублюдок, который втянул нас во все это.

— А, так ты не возражал бы против того, чтобы подогреть Топольского, если бы он оказался специалистом по топологическим формам?

— Я этого не говорил!

— Хорошо, — Косайл помолчала несколько мгновений, обдумывая мой ответ. — И эта твоя позиция — эта очень благородная, идеализированная позиция — это то, что ты мог бы изменить?

— Нет, — сказал я решительно. — Ни за что на свете. Возможно, я не человек. Возможно, я не более чем набор алгоритмов, запущенных в скафандре с трупом внутри. Но я не монстр.

— Мне нужно открыть тебе маленький секрет, Сайлас. Ты считаешь, что не способен стать чудовищем? Ты уже им стал.

— Я знаю, кто я.

— Взгляни на эти туннели и спроси себя, как долго ты бродил по ним. Это не дни. Это даже не недели. Прошел не один месяц. И за это время, в промежутках между твоими приступами галлюцинаций, ты много раз смотрел правде в глаза. Чтобы получить шанс спасти кого-нибудь из них, Дюпен должен умереть.

— Ты можешь говорить что угодно, но я бы никогда не достиг такого положения.

— Ты не просто достиг этого. Ты принял это всем сердцем. Не потому, что ты холоден или безразличен, а потому, что у тебя есть непреодолимая потребность спасти хотя бы одну жизнь, и это единственный способ добиться этого.

— Я бы никогда так не поступил с Дюпеном.

— Ты уже это сделал, Сайлас, — сочувственно сказала она. — Мы оба это сделали. Мы согревали его снова и снова, прекрасно понимая, что это значит. Мы поднимаем параметры его скафандра ровно настолько, чтобы он был на грани осознания, а затем забавляем его математической головоломкой, от решения которой он не может удержаться. Каждый раз мы пытались подтолкнуть его немного ближе к решению топологической задачи.

Во мне закипала ярость. — Зачем ему это делать, если он знает, что ему это ничего не даст?

— Это не так. В твоем повествовании он — пассажир. Подумай о нем как о человеке, находящемся в экстремальном состоянии гипнотического внушения, готовом следовать подсознательным сигналам, которые ему подаются. Мечтатель на грани сознания, принимающий шепот за правду. Как там сказал Рамос? Корабль — это сон из шепота? Когда Дюпен всплывает на поверхность, ему не хватает присутствия духа, чтобы понять, что он застрял в скафандре внутри инопланетной машины подо льдом Европы. Все, что он знает, — это то, что он чувствует себя не совсем хорошо, но у него есть блестящая математическая задача, которая поможет ему отвлечься от своих проблем. Задача, включающая в себя квадруплетные точки, упорядоченные квинтуплеты, гомеоморфные поверхности. Задача, которая, если он ее решит, обеспечит ему репутацию после смерти. Это все, что ему нужно, Сайлас.

— Боже милостивый.

— Не стыдись этого выбора. Это было единственно правильным решением.

— Может быть, в твоем мире, Ада.

— Нет, в нашем мире. Это было совместное решение. Сейчас ты этого не видишь, потому что не помнишь того отчаяния и безысходности, которые мы испытывали, зная, что самостоятельно никогда не решим эту геометрическую задачу. Но ты это сделал, Сайлас. Ты видел полную безнадежность нашей ситуации — четкое осознание того, что, если мы не воспользуемся услугами Дюпена, все они обречены.

Меня охватило какое-то ледяное смирение. Я уже несколько раз привыкал к немыслимому. Мысль о том, что я способен примириться с этими отвратительными моральными устоями, была не таким уж большим скачком.

— Как он?

— Очень нездоров, и его скафандр действует на пределе своих возможностей поддержки его жизни. Вероятно, у него уже случилось повреждение мозга. Но его аналитические способности все еще сохранились.

— Он дал нам четкий ответ?

— Нет, но думаю, что в прошлый раз он был очень близок к этому, когда ты согласился поместить его под аппарат для усиления возможностей мозга.

— Этого так и не произошло.

— Нет, но это была метафора, описывающая то, что действительно произошло: период повышенного осознания.

— Случилось это или нет, это было не мое решение. Рамос сделал это…

— Нет, Рамос этого не делал. Ты свалил вину на бедного коронеля, чтобы убедить себя, что совесть у тебя по-прежнему чиста. Но это было твое решение с самого начала, Сайлас. — Она сделала паузу. — Что ж, решать тебе и мне, если мы будем честны друг с другом.

— Я так больше не могу. Я не могу быть соучастником убийства.

— Ты все еще не понимаешь. Выбор сделан. Это уже сделано, и пути назад нет. Все, что теперь осталось, это… ну, две вещи. Во-первых, нам нужно, чтобы Дюпен подтвердил свое решение. Почти верное, почти у цели, нас не устраивает. От этого зависят жизни. Он должен быть уверен, и мы тоже.

— А во-вторых?

— Думаю, было бы неплохо, если бы он знал, что что-то изменил. Я думаю, это было бы… добрее.

— Доброта? — Я глухо рассмеялся. — Если верить тебе, мы — программное обеспечение. Что мы вообще можем знать о доброте?

— Это не то, что мы думаем, — упрекнула она. — Это то, что он думает о нас. И он все еще твой пациент, до самого конца.

Дюпен был близок к смерти во всех смыслах. Ущерб, который мы ему причинили, — ужасный, необходимый ущерб — был выше любого дара исцеления, как здесь, так и по возвращении на Землю. Доведение его выше грани сознания привело к непосильной нагрузке на скафандр, а это, в свою очередь, привело к каскаду вторичных сбоев в системе жизнеобеспечения, повлиявших на все аспекты сердечно-легочной функции. На основе одних только данных биометрической телеметрии я восстановил изображение его мозга, которое было похоже на обстрелянную нейтральную полосу, усеянную огромными воронками, образовавшимися в результате инсультов и внутричерепных кровоизлияний. По всем правилам милосердия, мы должны были уже убить его. И все же каким-то образом те участки мозга, которые не были повреждены полностью, все еще могли взаимодействовать в достаточной степени, чтобы дать Дюпену волю к решению проблемы и способности добиться успеха.