Наизнанку (ЛП) - Рейнольдс Аластер - Страница 44

— Боже мой.

— У него было достаточно времени, чтобы оставить сообщение для того, кто придет сюда следующим. Там было написано «Убирайтесь отсюда на хрен, сейчас же». Угадайте, что произошло дальше?

— Они тоже вошли внутрь.

— Вы хорошо разбираетесь в человеческой натуре, Сайлас. Вы усвоили один из основных принципов: всегда полагайся на то, что люди будут делать прямо противоположное тому, что они должны делать.

— Это можно назвать мужеством, — отважился я. — Если команда «Деметры» считала, что есть шанс, что внутри этой штуки все еще есть выжившие… Ну, разве у них не было морального обязательства провести расследование?

— Даже после этого предупреждения?

— Я просто пытаюсь быть милосердным. Они мне понравились. — Я задумался над своим ответом. — По крайней мере, некоторые из них. Мы знаем, что произошло? Они прислали отчеты, телеметрию, биометрические данные?

— Они все еще там, — сказала она. — И все еще живы. Но не могут выбраться самостоятельно. Они очень медленно умирают. Сооружение поддерживает в них жизнь, но только для сбора информации. Вы сами это видели, Сайлас. Вы знаете, что с ними стало.

— Ла бихилья де пьедра, — прошептал я, когда на меня нахлынула волна воспоминаний. — Боже мой! Я был там. Мы были там. Но нас нет! Мы здесь, вы и я, внутри «Деметры». Не может быть, чтобы мы когда-либо заходили внутрь этой штуки, потому что там было всего шесть скафандров! — И тут вопрос, который не давал мне покоя, наконец-то нашел свое выражение. — Я врач экспедиции. По какой-то причине они не сочли нужным включить мое имя в список участников миссии, но… а где именно находишься ты, Ада?

— Я все думала, когда же мы перейдем на «ты», — сказала она. — Хорошо. Глубокий вдох. — Она закрыла глаза и приняла позу, напоминающую позу йоги для растяжки. — Глубоко, блядь, дышим все вместе. Ты тоже, парень. Тебе это понадобится.

— Почему?

Косайл открыла глаза. — Потому что в этом месте ты всегда теряешь самообладание, Сайлас. Снова и снова.

— Попробуй, — настаивал я.

— О, я сделаю это. До тех пор, пока это окончательно не заест, и ты перестанешь замыкаться в себе. Давай начнем с самого важного: времени. Его осталось не так уж много. Топольский и другие находятся внутри Сооружения гораздо дольше, чем ты думаешь.

— Я как-то не задумывался об этом. Они ушли, что…? — Я огляделся, как будто в отложениях пыли на поверхности шкафов могли быть какие-то подсказки. — Прошло уже несколько дней? Не может быть, чтобы прошло больше. Не знаю, что со мной случилось, почему я не могу вспомнить все как следует, но предполагаю, что был недееспособен.

— Ну, это, безусловно, объясняет все.

— Но ты бы не позволила мне надолго игнорировать свои обязанности, пока они там, и у нас все еще есть медицинская телеметрия. Может, они и недосягаемы, но они все еще под моим присмотром. — Я пристально посмотрел ей в глаза, задаваясь вопросом, что же я упускаю. — Сколько времени прошло, Ада?

— Три месяца, Сайлас. Прошло больше ста дней с тех пор, как они вошли в объект. Именно столько времени я пыталась уговорить тебя прийти в себя.

— Нет, — сказал я, почти смеясь, когда отрицал это. — Не может быть, чтобы прошло три месяца.

— Так и есть. И теперь время работает против нас. Дело не только в ухудшающемся состоянии шестерых. Дело в орбитальном модуле: пока мы были здесь, внизу, мы были полностью отрезаны. Этого всегда следовало ожидать — двадцать километров льда над нами служат отличным экраном, — но теперь нам приходится иметь дело с непредвиденными обстоятельствами. Ван Вут должна была ожидать нашего возвращения еще несколько недель назад.

— Тогда он понял, что что-то не так.

— Она поняла, — поправила Косайл. — Капитан Ван Вут — это капитан Дженнифер Ван Вут. Ты это знаешь. Ты всегда это знал. Просто это не очень легко вписывалось в те ориентированные на мужчин сценарии повествования, которые ты разрабатывал. Ты изменил ее пол ради «исторической достоверности». Что важно сейчас, так это то, что Дженни Ван Вут — сторонница протокола миссии. Когда время истечет, она запустит термоядерный двигатель для возвращения на Землю, предполагая, что остальные участники миссии погибли.

Я отбросил вопросы, которые хотел ей задать, а также те, которые хотел забыть.

— Сколько времени?

— Плюс-минус двести часов, Сайлас. Именно столько времени у нас осталось, чтобы добраться туда, спасти экспедиционный отряд и вернуть их обратно в зону действия орбитального аппарата.

Я посмотрел на пустые стеллажи.

— У нас нет скафандров.

— Нет.

— А как насчет служебных дронов?

— Они слишком громоздкие, чтобы пройти через шлюз. То же самое касается дронов, которые мне удалось вывести с «Европы». Даже если бы они смогли пролезть через шлюз или прорубить себе путь другими способами, из исходной телеметрии, присланной экспедиционным отрядом, мы знаем, что там тесновато. Они не могут нам помочь.

— Тогда… Я не вижу, что мы можем сделать.

— Есть только один способ. Внутри Сооружения уже находится объект, принадлежащий «Европе». Мы можем контролировать его, перемещать и использовать для связи с группой и оказания ей помощи.

— Через три месяца… ты действительно думаешь, что можно будет что-то спасти?

— На данный момент да. Как я уже сказала, у нас есть надежные биометрические данные. Мы не можем разбудить их или привести в чувство, кроме как в самом крайнем случае. Их системы жизнеобеспечения уже работают на полную мощность, а усиленная работа мозга создает еще больше нагрузки на эти системы.

— Значит, они умрут, если мы их разбудим?

— В двух словах. Лучшее, что можно было бы сделать, — это будить кого-то на короткие промежутки времени, давая ему время прийти в себя между осознанными эпизодами. Даже в этом случае ущерб со временем будет накапливаться. Мы бы сделали это, только если бы у нас не было другого выбора.

— Мы не будем этого делать.

Она кивнула. — Я… рада, что ты согласен. — Затем, вздохнув, добавила: — Рамос — единственное исключение из всего этого. Та процедура, которую ты ему провел? Ты вставил сетчатый нейропротез в его череп, прежде чем зашить его. Это была медицинская предосторожность против рецидива кровоизлияния в мозг, а также способ контролировать и корректировать восстановление функций по мере его выздоровления… Но это также дало нам преимущество.

— Преимущество, — повторил я.

— Благодаря действию протеза Рамос может проводить время в более высоком состоянии осознания, чем другие, без каких-либо серьезных побочных эффектов. — Она проницательно посмотрела на меня. — Ты, должно быть, заметил, что в Рамосе было что-то особенное.

— Особенное?

— В твоих рассказах. Он был не просто исполнителем второстепенных ролей, следовавшим твоему мысленному сценарию. У него была воля. И будет. На него снизошло осознание того, что он был увлечен чьими-то чужими фантазиями, и он начал что-то вспоминать в промежутках между эпизодами. Даже получил хоть какое-то смутное представление о своем последнем затруднительном положении.

— Хорошо, — сказал я, кивая. — Это актив. Мы им воспользуемся. Мы придумаем, как вытащить их из этой штуки, а потом поднимемся на поверхность как раз вовремя, чтобы подать сигнал Ван Вут. Это… все в порядке. Я справлюсь с этим, правда, справлюсь. Ты сказала, что именно тогда я потерял самообладание. Что ж, я не потерял его. Я в замешательстве, сомневаюсь, немного напуган, и не совсем понимаю, какое отношение ты имеешь ко всему этому… но я не потерял самообладания.

— О, ты бедное летнее дитя. — Косайл сделала приглашающий жест, привлекая мое внимание к одному из экранов, на котором все еще мелькали цифры и символы. — Расскажи мне, что ты видишь.

Я пожал плечами. — Какие-то данные.

— Продолжай.

— Не знаю. По-моему, это похоже на компьютерный мусор. Как это называется? Дамп ядра. Что-то вроде этого.

— Ты уже знаешь, что это такое, — сказала Ада. — Это код, Сайлас.