Снег и Шелк (СИ) - Кононова Татьяна Андреевна - Страница 62

Шелковая рубашка полетела прочь, за ней последовала и хлопковая накидка, и теперь между ними не осталось ничего, кроме воздуха, наполненного ароматом дождя, сандала и мяты. Чжоу Мин наклонился над Шэн Тао, приподнявшись на руках, и она прогнулась вслед за его поцелуями, уносящими прочь от войны и интриг, от врагов и ссор, от грозы и родного дома, ставшего чужим. Отныне и навсегда ее дом был рядом с ним, и кем бы он ни был — простой парнишка-стражник, солдат из горного гарнизона, генерал императорской армии или же просто любящий сын, брат и муж — она принимала его любым, помня о том, что у рисовой бумаги две стороны и никто не видит этот мир так же, как она. Принимала — и любила.

Следуя его примеру, Шэн Тао ласкала его широкие напряженные плечи, кончиками пальцев отыскивала шрамы на спине и на груди, целовала их, забирая всякие воспоминания о давней боли. И больше в мире ничего не осталось, кроме тихого шепота дождя, блеска свечей в полутемной комнате, его сильных рук, сжимающих ее тонкую талию, ее разгоряченного дыхания на его загорелой коже и двух сердец, потянувшихся навстречу друг другу.

Во всех трех даньтянь стало обжигающе горячо. Дыхание подвело и вдруг оборвалось, сменившись тихим стоном — Шэн Тао стиснула рукой простыни и слабо вскрикнула, когда напряжение вдруг исчезло, рассыпавшись тысячей звезд. Чжоу Мин вздохнул коротко и рвано и замер, уткнувшись лицом в ее волосы.

Они оба не помнили, сколько времени прошло. Гроза откатывалась на восток, огрызаясь последними вспышками. Молния в последний раз расколола небо, на миг озарив комнату призрачным белым светом, и генерал увидел, как на щеках девушки заалел яркий, живой румянец, губы приоткрылись, ресницы задрожали, отбрасывая тень. Он ласково и бережно тронул уголок ее губ невесомым, едва ощутимым поцелуем и опустился рядом, подставив руку под голову и любуясь ее изумлением, смущением, растерянностью.

А потом они лежали рядом, уставшие, обессиленные, выплеснув до края все то, что так бережно хранили в себе раньше. Шэн Тао знала, как ее генерал всегда спокоен и сдержан, но теперь щекой чувствовала, как бьется его сердце, взволнованно и сильно. Он медленно и плавно гладил ее волосы, плечо и спину, и ей хотелось растаять, утонуть в его теплых руках и мягком шелке, чтобы никогда больше не было страшно, больно и холодно.

Свечи догорели, а гроза уползла в горы, дождь шелестел по бумажным перегородкам чуть слышно, и за окнами уже светало: тусклый предутренний свет пробивался сквозь бумагу, и сквозь щели в дверях потянуло зябкой, сырой прохладой. Чжоу Мин осторожно переложил голову Шэн Тао на подушку, укрыл своей накидкой и одеялом, не удержавшись, еще раз поцеловал в макушку — она прошептала что-то неразборчивое, улыбнувшись, и затихла. Ее дыхание стало ровнее и глубже, и он понял, что она уснула. Генерал смотрел на свою спящую супругу, такую нежную и трогательную, и в его груди разливалось тепло, какого он не испытывал еще никогда. Он слишком сильно замерз там, на суровых перевалах гор Тайшань, и не мог отогреться уже больше двух лун, но сегодня словно где-то там, в глубине, сошла лавина, сжавшая до предела все чувства и заморозившая изнутри, и неудержимая сила радости и любви, вырвавшись на поверхность, выплеснулась только на нее одну.

Когда-то матушка, огорченная тем, что он к двадцати восьми годам так и не женится, сказала ему: «Любовь — это светлая карма. Если ты любил кого-то в прошлой жизни, то обязательно встретишь его в следующей. И в следующей за ней. До тех пор, пока вы оба не достигнете просветления». Он не знал, достигнет ли просветления. Но знал, что хотел бы прожить с ней не одну жизнь, а тысячу. Тысячу жизней — только с ней, вот так, под шум дождя и свет рождающегося утра.

Еще немного полюбовавшись на спящую жену, Чжоу Мин выбрался из-за полупрозрачных занавесок и стал одеваться. Сон не шел — ему хотелось выйти на улицу и подышать утренним воздухом, пропитанном дождем и росой.

Сад после грозы был наполнен свежестью, густой, вязкой тишиной и покоем. Ранние лучи солнца, пробившись сквозь редкие рваные тучи, золотили мокрые камни дорожек и капли на листьях, а в воздухе пахло жасмином и мокрой землей. Чжоу Мин медленно прошелся по галерее, вдыхая предрассветную прохладу, и вдруг заметил в дальнем ее конце высокую, статную фигуру в темно-синем ханьфу. Советник Ван Ци стоял, опираясь на перила, и смотрел в сад. Увидев генерала, он чуть заметно склонил голову с холодной учтивостью, не то приветствуя, не то признавая, что помешал его одиночеству.

— С добрым утром, Ван Ци, — проговорил Чжоу Мин. Ему не хотелось быть серьезным, ему хотелось петь, улыбаться и скакать на лошади во весь опор, но о том, что произошло сегодня в его покоях, не следовало знать больше никому.

— Куда это вы в такую рань? — поинтересовался советник. — Впрочем, сегодня так гремело, что многим не спалось.

Чжоу Мин молча подошел и встал рядом, глядя туда же, куда смотрел старший советник: на далекие холмы и небесную синь, на мокрое сливовое дерево, сохранившее еще один секрет. Ему не понравилось, как советник сказал обо «всех, кому не спится». Неужели он знает о встрече?..

Глава 29

Глава 29

Гонец, которого послал капитан Дао Лян из Наньлэна, добрался до столицы Бэйчань на исходе пятого дня. Он едва не загнал двух лошадей: одну оставил на постоялом дворе у перевала, вторую едва довел до ворот княжеского дворца — последние несколько ли он прошел пешком, ведя храпящего, покрытого пеной коня в поводу. Стража узнала его по нашивке дворцовой гвардии и пропустила без досмотра. Стояло раннее утро, север плавился в непривычной жаре, и небо над горами только начинало золотиться; в саду камней кричали первые птицы, и вода в фонтане тихо журчала, выплескиваясь через край чаши. Гонца приняли, напоили чаем и предложили подождать.

Князь Цао Юань еще не выходил к утреннему приему — сидел в своих покоях перед низким столиком, на котором стояла пиала с остывшей водой и лежала раскрытая книга, трактат по истории династии Ван. Он не читал. Он смотрел в окно на карликовые сосны, что росли в саду, подстриженные руками лучших садовников, и думал о том, что деревья в неволе живут дольше, чем на свободе, а люди — наоборот.

В коридоре зашуршали семенящие шаги, и Цао Юань еще до того, как открылась дверь, знал, что это старший дворцовый евнух с докладом. Странно: гостей сегодня во дворце не ожидалось.

— К вашему высочеству посетитель, посол из Наньхэ, Цао синшэн, — голос у старшего евнуха был мягкий и шелестящий, как плохая ткань. Князь поморщился. У него болела голова, и сегодня ему никого не хотелось принимать, но прогнать посла было нельзя: все, что происходит в Наньхэ, сейчас очень важно. Обыкновенно капитан Дао Лян не страдал чрезмерной словоохотливостью, поэтому, раз уж он прислал письмо — стоит уделить ему внимание.

Гонца наградили и отпустили отдыхать, а Цао Юань принял письмо, не оборачиваясь, и отослал слугу движением руки. На свитке виднелась красная печать капитана — не подлог. Цао Юань задумчиво провел рукой по подбородку, всматриваясь в мелкие, торопливые, будто бегущие иероглифы.

«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось — но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».

Князь медленно опустил свиток и с силой припечатал его на стол. Его не очень удивило содержание: с того самого дня, как он позволил мальчишке-писарю поехать на юг, он знал, что тот попытается ослушаться. Зачем он так рисковал, зная, что выдаст собственные планы?.. Цзинь Сан вырос истинным сыном своего отца — гордым, упрямым, не умел гнуть спину. Пять лет назад, когда его, раненого и связанного, притащили в тронный зал, он смело перечил князю и говорил, что не признает его власти, а ведь ему было всего семнадцать. Он не боялся смерти тогда, не испугался и теперь.