Снег и Шелк (СИ) - Кононова Татьяна Андреевна - Страница 22

Замечтавшись, девушка не сразу услышала шаги за спиной, но тихий звон шпор и глухое позвякивание тяжелого доспеха выхватили ее из задумчивости. Шэн Тао обернулась: генерал Чжоу спускался с каменной лестницы. Она опередила его, быстро подошла к галерее.

К вечеру в крытых галереях заметно быстро темнело. Слуги уже зажгли свечи в деревянных плошках, и за бумажными окнами было видно, как в большой комнате черный силуэт Чжоу Лань расставляет пиалы для чаепития.

— Нам пора собирать отряды, — произнес молодой генерал так грустно и виновато, что Шэн Тао на мгновение подумала, что его сестра сказала правду. — Я не хотел уезжать, не увидев тебя.

Запустив руку в широкий рукав ханьфу, он выудил изящную деревянную палочку с резным силуэтом феникса на утолщенном конце.

— Я знаю, что тебе дорога мамина шпилька, но эту заказал специально для тебя. Я не знаю, когда вернусь. Хотел, чтобы у тебя осталось что-нибудь… красивое.

Волосы Шэн Тао, до блеску вымытые от дорожной пыли и блестящие от ароматного масла, слегка растрепались на вечернем ветру. Чжоу Мин взял одну тонкую прядь и пропустил сквозь пальцы черный струящийся шелк:

— Можно?..

Шэн Тао повернулась к нему спиной и закрутила весь водопад в узел. Осторожно придерживая ее голову и едва касаясь кончиками пальцев, Чжоу Мин воткнул палочку — та вошла, как влитая, и, в отличие от старой, не цеплялась за волосы.

— Спасибо, — тихо проговорила она. — Я люблю деревянные украшения.

— Я заметил, — кивнул генерал.

Сердце дрогнуло и ухнуло в глубину. Она поднялась на одну ступень, но Чжоу Мин все равно был выше. Он наклонился к ней так близко, что кончиком носа она почувствовала бархат его кожи и легкий аромат полыни и пепла — запах дороги, запах горечи и войны. Его запах, который сводил ее с ума.

Шэн Тао зажмурилась и прижалась спиной к стене, забыв, как дышать, чтобы пол не уходил из-под ног и мир не рассыпался искрами. А Чжоу Мин, вместо того, чтобы поцеловать ее, задул свечи одну за другой и слегка отодвинулся, взяв ее за плечи.

— Мне правда пора, — произнес он наконец, когда она осторожно подняла взгляд, боясь увидеть в его глазах то пылкое и горячее чувство, о котором говорить вслух было не принято. — Ты не провожай меня, ладно?

— Почему? — выдохнула Шэн Тао. — Если отец уезжал, то мама…

— Мы — не они, — тихо сказал он и, прикоснувшись согнутым пальцем к ее подбородку, заглянул в глаза. — Они любили друг друга. А у нас…

— Брак по договору, да?

— Именно так. Брак, в котором ты не должна меня провожать, не спать ночами и бежать навстречу.

— А если я так хочу?

Она подалась вперед и поправила и без того застегнутую пряжку его плаща. Оперевшись ладонями на стену за ее спиной, он снова оказался близко, так, что она разглядела отблески масляной лампы, что плясали в его глазах золотистыми звездами — совсем как тогда, у реки, когда он в первый и последний раз засмеялся при ней.

«А ты, наверное, хочешь видеть меня чем меньше, тем лучше», — подумала она, но промолчала. Генерал наконец потянул ее к себе, и она обняла его за пояс, осторожно притронувшись щекой к холодному металлическому щитку на его груди. Они стояли так еще долго, хотели сказать очень много и не сказали ничего, только молчали и слушали живую, полную звуков ночную тишину. Небо темнело над загнутой крышей, и в пышных цветущих кустах пели первые соловьи.

Она отступила первой, боясь, что не заставит себя отпустить его, если он и вправду сейчас ее поцелует. И заметила, как он досадливо одернул широкий пояс.

За воротами уже доносились конский топот, бряцание оружия, голоса солдат. Он неспешно пошел в сторону конюшен и у дверей оглянулся; Шэн Тао приподняла руку и улыбнулась. Чжоу Мин кивнул в ответ.

Вскоре всадник исчез за воротами, горное эхо унесло голоса и звон железа, и снова стало тихо.

Глава 11

Глава 11

Шли дни. Легкая прохлада весны растворилась в сухом и колючем воздухе, накаленном жарой. Осыпались белые лепестки яблонь и вишен, улетели за море весенние грозы, на плантациях собрали свежий зеленый чай. Реки окончательно освободились от зимнего льда, понесли в море чистую, свежую воду, напоенную древней силой и дикостью. Суровый и мрачный север зазеленел, ожил, и робкое солнце, выглядывая из-за гор, осыпало мятежную землю своей милостью.

Милости солнца хватало на всех. Милости императора, увы, нет.

Все чаще с перевалов гонцы привозили тревожные вести: разбит один отряд, другой, третий, десяток, два, три. Налоги становились все больше, крестьяне роптали, пытались требовать свое зерно или деньги, но любой шаг против решений чиновников назывался бунтом, и зачинщиков казнили у всех на глазах. Со временем замолчали все, даже самые недовольные.

Князь Цао Юань был в бешенстве. Впрочем, в бешенстве он пребывал последние месяцы постоянно. Северное войско стремительно теряло силы, требовало подкрепления, всех мужчин, кто был способен держать в руках оружие, забирали на войну, на границы, кто хотел — давали присягу и получали жалованье, кто не хотел — того угоняли силой, уводили на веревке, как скот. В городах и поселках становилось все тише: закрывались лавки, лечебницы, книжные и игорные дома, на войну уходили даже мастера и торговцы. И все равно этого было недостаточно: сколько ходили слухи, никто ни разу не сказал о том, что разгром юго-восточной имперской армии близок. Хотя о победах пели громко и долго.

Цзинь Сан целых две луны ходил с трудом. Сперва вставал ненадолго и вскоре без сил падал обратно, потом Гун Цзе раздобыл для него неуклюжий деревянный костыль и он ходил по двору, опираясь на палку, только спустя одну луну смог ходить сам. Доктор Си Чжи тоже не оставался в стороне: приходил в дом раз в неделю, щупал пульс и продавливал акупунктурные точки, заставлял его поднимать тяжести, растягивать эластичные нити, рассыпал на полу орехи, камни и прочие мелкие вещицы и заставлял его собирать все это пальцами правой руки. Пальцы не слушались, роняли мелкие предметы, размазывали тушь по всему столу, не могли совладать с палочками. Рука не поднималась выше плеча. Кости срастались плохо — в городе осталось мало хлеба и риса, мяса давно никто не видел, и из-за огромных налогов все питались как попало, а потому Цзинь Сан шел на поправку очень медленно.

По-прежнему худой, бледный и молчаливый, он и сам изводил себя тренировками: изо всех сил сжимал горсти клейкого риса, до тех пор, пока рис не начинал высыпаться сквозь пальцы, учился держать кисть, но все без толку: ничего тяжелее палочек поднять не удавалось, ничего лучше одной кляксы туши он изобразить не мог.

— Тебе стоит учиться владеть левой, — однажды сказал доктор Си Чжи, удрученно наблюдая, как юноша битый час пытается подхватить двумя пальцами правой руки одну горошину и не может ее даже удержать. — Я думал, что кости срастутся и сухожилия восстановятся, но повреждение было слишком серьезным. Прости меня.

— Это не ваша вина, — тихо откликнулся Цзинь Сан и обхватил левой ладонью затекшую от напряжения правую, растирая. Он давно уже понял бессмысленность своих попыток, но до сих пор не решался признать это вслух, а доктор не побоялся сказать правду. — Вы спасли мне жизнь, и уже за это я вам безмерно благодарен. Видно, я и правда не достоин меча.

Доктор вздохнул и положил на стол очередной рецепт на теплые восстанавливающие повязки. Цзинь Сан поблагодарил и взял, но уже без прежнего энтузиазма — может быть, когда-нибудь пригодится, поможет… но жить надо уже сейчас. Жизнь и так шла стороной, пока он выздоравливал, и пропускать ее дальше означало сдаться и предать память семьи.

Гун Цзе возвращался со службы под вечер, чаще всего сердитым и измотанным. Они вместе сидели на пороге дома, глядя в алеющее закатное небо над далекими синими хребтами гор, и болтали о пустяках: бывший наследник рассказывал, как он пытался управляться по хозяйству и порезать мясо левой рукой, а в итоге куски получились такими большими, что оно плохо прожарилось. Гун Цзе смеялся и отвечал, что ему нравится, когда мясо не напоминает жареную подошву от сапога. И сам передавал вести из войска или от городской стражи: сегодня северяне прорвались на перевале Минбо. А потом отступили под пиком Цуйгао. Неподалеку от пика разбили лагерь, но их обстреляли имперские лучники, и выживших не осталось. На тракте Сяолу схватились с одной из сотен старого генерала Чжоу.