Снег и Шелк (СИ) - Кононова Татьяна Андреевна - Страница 16

— Что с ним?

— Я не знаю, — тихо проговорила Шэн Тао. — У него было больное сердце последние лет пять, если не дольше. Но сейчас… такой приступ, — ее голос прервался и задрожал. — Такого я еще не видела…

— Иди за лекарством, — генерал Чжоу заговорил так же тихо и мягко, глядя ей в глаза. — Я посижу с ним. Все будет хорошо. Давай.

Обернувшись у дверей, Шэн Тао бегом бросилась в кладовую, где они с доктором сушили и хранили все порошки и травы. Он помечал цветами разные типы лекарств: желтой краской — обыкновенные, несложные, от синяков и ушибов, от простуды, от тоски, для быстрого свертывания крови, от всякого рода порезов, сыпей, лихорадки. Красной краской отмечались яды и хранились высоко, в дальнем темном углу. Белой — сложные, сильнодействующие, оказывающие мгновенное влияние на непростые болезни. Отвар из коры и плодов дерева гингко был как раз из таких, доктор держал его в пузырьке из темного стекла и последнее время все чаще готовил для себя, не используя на приходящих больных — им просто не требовалось. Отыскав заветный пузырек, девушка с ужасом увидела, что он почти совсем опустел — осталось лишь несколько капель на донышке, а чтобы сварить новый, требовалось несколько часов. Его мог немного заменить лимонный настой с мятой, но его действие было не настолько полезным и могло лишь облегчить боль и снизить густоту крови, но не успокоить сердце.

— Госпожа Шэн! — послышался из комнаты встревоженный голос генерала. — Скорее!

Девушка бегом бросилась обратно, но, едва она переступила порог, рука дрогнула и пролила на пол несколько капель. Шэн Лин метался, словно лихорадочный жар обжигал его изнутри, и как генерал ни пытался удержать его, ему не удавалось. Его дыхание сделалось еще более поверхностным и рваным, на лбу выступили крупные капли испарины, губы приобрели сероватый, неживой цвет.

Шэн Тао опустилась на колени, отыскала на шее у доктора бьющуюся жилку. Сердце бежало вскачь, но не справлялось, и он почти совсем не мог дышать.

— Учитель, послушайте меня, — сказала она тихо, но твердо, взяв его руку в свою, и испугалась, насколько холодной стала его ладонь. — Нужно выпить лекарство. Я принесла то, что вы принимаете. Его немного, но это поможет. Пожалуйста, посмотрите на меня…

Доктор Шэн с трудом приподнялся, генерал бережно поддержал его.

— Родиола, — едва слышно прошептал он. — Высокая доза…

И, уронив голову на грудь, обмяк на руках Чжоу Мина.

Глава 8

Глава 8

Чжоу Мин пораженно смотрел на девушку, бледную, как снег, на этого человека, который всего часом ранее был полон сил, говорил с ним о будущем, так заботился о своей ученице, дочери покойного друга, а теперь лежал на полу в большой комнате, будто глубоко спал, только дыхания не было слышно и лицо тронула неживая, восковая желтизна.

Шэн Тао сидела у изголовья, уронив руки и безжизненно глядя в одну точку. Ее губы были крепко сжаты, черные пряди упали на лоб.

— Родиола, — задумчиво произнесла она, и ее голос тоже казался неживым и шелестящим, как бумага. — Это растение, сок которого в нужной концентрации способствует сокращению сердечной мышцы. То есть, заставляет ее работать вдвое быстрее. В его пульсе я почувствовала, что что-то не так. У него сердце так билось, как будто он долго бежал в гору. А с его болезнью… любая неосторожность с сердцем могла его убить.

— Он мог сам принимать родиолу? — нахмурился Чжоу Мин. Шэн Тао покачала головой.

— Вот его лекарство, — она приподняла пузырек из темного стекла. — Отвар из женьшеня, дерева гингко, лимонника и мяты. Сильный, но безобидный. Родиола в ошибочной пропорции может быть ядом. Он хранил ее, но почти не использовал. Почти никогда и не для себя…

— Его отравили, — догадался генерал и медленно перевел взгляд на растерянную, испуганную девушку. Она сжала кулаки так, что короткие ногти впились в ладони:

— Я найду, кто это сделал, и убью его…

— Нет. Стой, — Чжоу Мин накрыл ее руку своей и удержал на месте, заставляя разжать пальцы. — Мы узнаем, кто это сделал, а главное, зачем. Подозреваю, что тут дело не в личной неприязни, а во мне… или в тебе. И потом мы казним его, как убийцу. Я тебе обещаю.

Шэн Тао беззвучно всхлипнула, вытерла слезы рукавом, но не выдержала и заплакала, обняв тело Шэн Лина и уткнувшись в его плечо. Он был последним ее близким человеком, ее учителем, наставником, настоящим другом. И с его смертью она потеряла не только последнего члена своей семьи, но и дом.

Генерал поднялся и тихо вышел.

Остаток ночи Шэн Тао безутешно плакала. А потом, когда ночь угасла и предрассветная дымка окутала дом, прогоняя из него тревожные страшные тени, слезы кончились и силы покинули ее — и она забылась тревожным сном на бамбуковой циновке, прижавшись щекой к холодной руке учителя.

Перед рассветом наступали самые холодные часы. Чжоу Мин нашел ее там же, где оставил. Он принес теплый дорожный плащ, расстелил его на полу и аккуратно, чтобы не потревожить девушку, поднял ее на руки — она оказалась легкой, как пушинка. Он переложил ее на плащ и укрыл широкими полами, но долго еще не мог уйти и сидел рядом, убирая с лица черные пряди, мокрые от слез, и гладя узкие плечи. Так странно и так непривычно было думать об этой маленькой, хрупкой девчонке, такой сильной и такой несчастной, как о своей жене. Он никогда еще не влюблялся и по-настоящему никого никогда не любил, хотя давно уже вышел из возраста мальчишки: просто было не до того, все силы оставались на учениях, крепостных стенах, в сражениях и борьбе с мятежниками. Он практически не бывал дома и ничего не знал о привязанности. Будь Цзинь Тао мужчиной, все было бы намного проще: нанести дружеский визит, наладить связи, подписать договор, объединить силы, вот и все — нетрудно заручиться поддержкой. Но кто договаривается с женщинами? Они не обладают силой ни в войне, ни в политике. И в то же время могут быть чрезвычайно важными фигурами на этой доске: чьей-то матерью, сестрой, женой.

Солнце позолотило бамбуковые циновки и осколки темного стекла на полу. Теплым лучом осветило тонкие черты спящей девушки. Чжоу Мин наклонился над ней и тронул за плечо, негромко назвал ее настоящее имя.

— Цзинь Тао.

Она проснулась сразу же, будто и не спала. Под глазами залегли тени, уголки губ опустились тревожно и печально, от вчерашней яркой, праздничной красоты не осталось и следа: она побледнела, осунулась, губы были красными не от помады и даже не от поцелуев — она кусала их, когда волновалась, и минувшей ночью искусала в кровь.

— Нам пора, — терпеливо повторил генерал Чжоу. — Мы должны были выехать еще вчера, но сегодня тянуть уже нельзя. Наша помощь нужна на границах. Вставай.

Девушка поднялась, оправила измятый ханьфу, воткнула деревянную шпильку, скручивая волосы тугим и низким узлом. Во всей ее стройной фигурке сквозила тихая решимость и удивительная сила, которую он не заметил вчера. А быть может, это появилось совсем недавно, этот стержень, который бывает лишь у тех, кому некуда отступать и не к чему возвращаться, корнями пророс в ней за одну только ночь.

— Позволь мне похоронить его, — прошептала она, и ее голос показался хриплым и сорванным, будто не своим. — И мы сразу же уедем отсюда.

Это была не прихоть, и отказать он не мог, только рассеянно кивнул:

— Да. Конечно. Мы поможем тебе.

Ненадолго вернувшись в свою комнату — умыться, переодеться и забрать вещи, — Шэн Тао остановилась у деревянной полки, где стояли резные таблички ее родителей, возле которых она жгла благовония и разговаривала с ним несколько раз в неделю, едва ли не каждый день. Бережно сложив друг с другом, она убрала их за широкий пояс — пусть останутся рядом. Подумала о том, что надо будет сделать и третью: учитель наверняка захочет смотреть на нее с небес и знать о ее жизни.

Самые любимые, самые близкие уходят так рано!.. Смерть неожиданная страшнее и больнее еще и тем, что уводит с собой тогда, когда человек очень нужен на этой земле. Одна за другой обрываются нити, что связывают с прошлым, и оно отступает, теряется, забывается. И, как ни странно, сначала забываются лица, оставляя в памяти смутные черты без облика. Потом трудно вспомнить голос и смех, через год притупляется боль и отступает острая, сжигающая изнутри тоска, и приходят тревожные мысли: неужели я забываю?.. Время — лучший лекарь, но вместе с источником боли его нож вырезает и все остальное.