Вернуть семью любой ценой (СИ) - Ви Чарли - Страница 37

За ней, отставая на полкорпуса и отчаянно махая руками, пытается угнаться Илья. Наш сын. Ему десять, и он живое доказательство того, как причудливо может смешаться кровь. От Максима ему достался упрямый, «деловой» подбородок и манера смотреть прямо, не отводя глаз, когда он уверен в своей правоте. От меня – цвет волос, мягкий пшеничный оттенок, который выгорает на солнце до льняной белизны, и мои серые, чуть раскосые глаза, которые сейчас сощурены от смеха. Он весь в движении и, кажется, что энергия бьёт из него ключом.

Их голоса, перекрывая друг друга, долетают до нас обрывками, вплетаясь в шелест травы и жужжание шмелей: – …а я говорила, что там быстрее! – Нечестно, ты старше! Мама, она срезала через канаву! – Я не срезала, я выбрала оптимальный маршрут, ты просто черепаха!

Их смех доносится до нас с Максимом. Я чувствую, как уголки моих губ сами собой ползут вверх. Это чувство – гордости, нежности, лёгкой грусти от быстротечности времени знакомо до боли.

Оно посещает меня всё чаще. Кажется, ещё вчера Маша была маленьким карапузом в панамке, который, раскинув ручонки, заслонял лежащего в больнице отца от непрошеной гостьи с криком «Ухади, тётя! Ты похая!».

Её детская правота тогда поставила жирную точку в целой эпохе нашей жизни. А теперь она почти взрослая девушка.

Максим обожает её. Это обожание – сложное, трепетное, иногда мучительное. Он, человек, привыкший контролировать всё и вся в своей вселенной, никак не может смириться, что его вселенная выросла и требует самостоятельности. Его гордость за её успехи, за её красоту и ум борется со страхом отпустить её в мир.

Я вижу это по тому, как он каждый раз замирает, провожая её взглядом, когда она уходит гулять с друзьями. По тому, как его челюсть напрягается, когда она надевает короткое платье. По ссорам, которые гремят порой в нашем доме – две сильные, упрямые личности, сталкивающиеся лоб в лоб. И я, зная их обоих, чаще всего выступаю буфером, переводчиком между языком отцовской тревоги и языком жажды свободы дочери.

Илья, запыхавшийся, с сияющими глазами, первым достигает нашего островка. Он не бросается в объятия, как было раньше, а останавливается, чуть смущённо поправляя взъерошенные волосы, и плюхается на покрывало рядом со мной. Потом, будто не выдержав, наклоняется и прижимается горячей, вспотевшей щекой к моему плечу. Это уже компромисс десятилетнего мужчины, который знает, что мамины объятия – лучшая награда, но уже стесняется проявлять нежности. Он же мужчина, а не маменькин сынок, так он объясняет.

Я обнимаю его, вдыхая запах солнца, травы и детства, которое ускользает сквозь пальцы и, который так хочется запомнить, запечатлеть в своей памяти. Мне тоже приходится учиться этой новой дистанции. Учиться и позволять ему набивать свои шишки. Быть опорой, но не костылём. Это больно и радостно одновременно.

Я старалась все эти тринадцать лет. Каждый день. Наполнить их детство не вещами, а присутствием. Не подарками, а вниманием. Быть той матерью, которой у меня не было: не строгой надзирательницей, а безопасной гаванью. Обнимать не за оценки, а просто так. Учила их доброте и справедливости. Видеть красоту в ромашке на обочине и смелость – в защите слабого.

Судя по Маше, с её балетной дисциплиной и острым чувством справедливости, и по Илье, с его упорством в художественной школе и сосредоточенностью в тхэквондо, семена дали всходы. Они уже показывают силу характера и умение противостоят насмешкам и попыткам некоторых ребят поиздеваться над ними. Хорошо, что есть и хорошие ребята, с которыми они дружат и поддерживают друг друга.

– Ну и как водичка? – спрашивает Максим, прищуривая один глаз. Его голос звучит лениво-довольным.

– Тёплая-тёплая! – выдыхает Маша, останавливаясь и закидывая тяжёлую косу за плечо. На её переносице блестят капельки пота. – Пап, ну ты же сам говорил, что в такую жару – только в воде спасение. Мы там будем по колено максимум! Мелько же, ты сам проверял вчера!

Максим медленно приоткрывает второй глаз, изучающе скользит взглядом по её возбуждённому лицу. В его взгляде – целая гамма: любовь, восхищение, знание всех её уловок и вечная отцовская тревога. – Разрешу, если… – начинает он своим «деловым» тоном.

– …буду осторожной и не буду нырять с разбегу, даже если очень захочется, и не заплыву дальше старой коряги, и буду следить за Ильёй, – выпаливает Маша одним духом, закатывая глаза, но в уголках её губ играет понимающая улыбка. Она знает этот ритуал наизусть. – Знаю я, пап. Обещаю что буду осторожной.

Максим смотрит на неё ещё секунду. – Ну, если обещаешь… тогда разрешаю, – он сдаётся. Его взгляд переходит на сына, который притих, стараясь выглядеть образцом благоразумия. – И тебя это тоже касается, Илья. На глубину не уходить. Коряга – красная линия.

Илья фыркает, но без злобы: – Пап, ты же сам знаешь, что я дальше коряги и не хожу. И нырять не люблю. Это Маша всё время прыгает с неё как с вышки…

– Вот что за привычка на сестру всё валить! – возмущается Маша, упирая руки в боки. – Я демонстрирую элементы синхронного плавания у берега! В крайнем случае – обследую дно на предмет артефактов!

– Я тебе предупредил, никаких прыжков с коряги и никаких поисков артефактов на дне, – парирует Максим строго. – Штраф за нарушение – мытьё посуды за всех на неделю вперёд.

Этот аргумент, проверенный временем, работает безотказно. Дети, получив долгожданный карт-бланш, испускают победные кличи и срываются с места, несясь к дому, чтобы переодеться в купальники. Их смех, шелест травы постепенно растворяется в летней полуденной дреме.

Я долго смотрю им вслед, пока они не скрываются за резными воротами нашего сада. И на душе появляется тёплое, уютное чувство спокойствия и счастья, ради которого стоит жить. – Хорошее здесь всё-таки место, – задумчиво говорю я вслух, больше для себя. – Идеальное

Максим двигается, переворачивается на бок, облокачиваясь на локоть. Его тень падает на меня. Он обнимает меня за плечи, притягивая так, что я оказываюсь полулёжа у него на груди, щекой к его майке. – Лучшее, – поправляет он, и его губы касаются моей макушки, потом виска. – Потому что наше.

Мы купили этот дом десять лет назад. Не строили на заказ, а нашли случайно. Заблудились по дороге из города, свернули на просёлок, и он просто… возник. Одноэтажный, крепкий, с огромной, залитой солнцем террасой и белыми ставнями. Он стоял среди яблоневого сада, словно ждал.

Его образ словно существовал всегда в наших общих мечтах. Максим нашёл хозяев, узнал цену, и мы выкупили его. Сделали ремонт и переехали в тот же год. Зимой здесь настоящая сказка: сугробы, дым, вьющийся столбом из кирпичной трубы, книги, которые мы читаем вслух у камина. А летом здесь поле, ромашки, чистый воздух. Настоящая благодать вдали от городской суеты и шума.

– Идём домой? Скоро наши медвежата вернутся голодные, – его голос возвращает меня из воспоминаний.

– Нет, – качаю головой, прикрывая глаза, чтобы продлить миг. – Ещё чуть-чуть. Хочу просто… побыть. На солнышке. С тобой.

Я прижимаюсь к нему сильнее, чувствуя под щекой знакомый ритм его сердца мощный, успокаивающий.

Вот эти мгновения я берегу больше всего. Когда все дела, что ждут в городе – мой кабинет с папками по восстановленному бизнесу отца (теперь это мой успешный, стабильный бизнес, в который Максим верил больше, чем я сама), его бесконечные стратегические советы и переговоры, школьные собрания, родительские чаты – всё это превращается в лёгкий фоновый шум, в далёкие облака на горизонте. Остаётся суть.

Трава под босыми ногами. Божья коровка, ползущая по моей руке. Его рука в моих волосах. Свобода, которая не в отсутствии обязательств, а в праве вот так, вдвоём, никуда не торопиться.

Тринадцать лет. Иногда, в такие вот моменты, наше прошлое кажется фильмом о других людях. О девушке, которая дрожала от страха в собственном доме. О мужчине с ледяными глазами, для которого она была разменной монетой.